Диалектика по Прилепину
Захар Прилепин, «Чужецарствие», КПД, АСТ, серия «Ключи Захара», М.; 2026.
Сборник «Чужецарствие», безусловно, займёт особое место в публицистическом корпусе Захара Прилепина — как по-настоящему концептуальная работа, опередившая текущий календарь, и мощно сигналящая откуда-то из будущего — впрочем, недалёкого.
Это напоминает сюжет из старого «Ералаша» о чемпионе спартакиады — когда признанному спортсмену в забеге ассистирует моторный мальчишка: то за водой сбегает, то пробежит вперёд и опознает конкурентов, а в финале, когда местночтимая звезда с великим напряжением срывает финишную ленточку, помощник, давно пробежавший дистанцию, громче и радостней всех приветствует победителя. Легко провести параллель с чемпионом-властью и обогнавшими мейнстрим точными диагнозами и мрачными пророчествами «Чужецарствия», хоть такой финал и представляется чересчур оптимистичным.
У Захара бывали сборники публицистики, связанные единым сюжетом и хронотопом — достаточно вспомнить донбасские дневники 2014–2017 гг., собранные в книгу «Всё, что должно разрешиться» или биографический том «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы». Но «Чужецарствие» отличается не только пророческим потенциалом, но и вторым, глубинным, почти библейским сюжетом — когда постаревший и битый (в душе оставшийся всё тем же моторным мальчишкой времён «Греха» и «Я пришёл из России») Адам-Захар, обходит мир, преобразившийся после ряда потрясений, трансформаций катаклизмов и даёт обнаружившимся явлениям и событиям точные, проясняющие, раздевающие имена.
Занятие, мягко говоря, выглядит и впрямь каким-то по-детски наивным. Идеалистичным, на фоне вавилонских библиотек нейросетей, но «Чужецарствие», если угодно, — книга андерсеновского мальчика в диалектическом развитии — и вслед за констатацией позорной наготы королей дискурса, из головы читателя вылетает вся нейросетевая чепуха, подобно картофельным очисткам под острым ножиком прилепинского метода.
А вот привычные и, казалось бы, давно сданные в утиль вещи, начинают играть по-новому.
«Прописанный в Конституции социализм будет принуждать нас не считать приоритетными „рыночные инструменты“, там, где не надо „Рыночных инструментов“. Культура — это не рынок. Культура не только зарабатывает, а в первую очередь работает на высокий уровень духовности и самосознания народа. Народные промыслы не рынок. Сохранение сельского уклада и национальных культур не рынок. И спорт не рынок. И тем более образование не рынок.
Социализм в Конституции — своеобразная страховка от того, чем наша власть занималась три десятилетия подряд после 1991 и чем всё ещё хочет заниматься: торговать тем, чем нельзя торговать. Мы долго торговали своими интересами на Украине, потом пришлось за это платить бесконечными вереницами гробов».
Сам по себе метод — сближение предметов, казалось бы, совершенно далёких друг от друга (социализм и Конституция современной РФ), и выявление общего родства у явлений, готовых на публике, обоюдно и шумно оппонировать, до скандала и драки — показывает не только оригинальность авторского мышления, но саму суть вещей — изначально и по природе своей манипулятивных.
Так, выявляя общие идеологические установки у российских либералов и «так называемых русских националистов, неомонархистов и прочих белогвардейцев нового пошиба» Прилепин прямо указывает на времена перестройки и первые постсоветские годы, когда идеологические установки в ловких руках демиургов сделались инструментами разрушения и перепрограммирования общества. Тут вспоминаются идеи «архитектора перестройки» А. Н. Яковлева, высказанные им в записках Михаилу Горбачёву в 1985-86 годах. Если коротко: бьём по Сталину при помощи авторитета Ленина, затем накопленный разрушительный потенциал используем против Ленина и социализма, отменяем советский проект и переходим к рынку. У современных неомонархистов, как мы видим, логика аналогичная — антисоветизм на фоне безудержной апологии рынка, разве что Ленин и Сталин поменялись местами в очереди на побивание камнями. Плюс набор ксенофобских телег об «однокомнатной национальной квартире», «многонационалочке» и пр. — то есть ответвление перестроечной ереси, пропущенной через украинский опыт.
«Нынешний правый деятель в России имеет, как нам кажется, одну неизлечимую родовую примету. Он сколько угодно может делать вид, что вырос из философии славянофилов Алексея Хомякова или Юрия Самарина, но на самом деле вырос наш националист из другого. Место его рождения — постсоветский либерализм».
Это сильная сторона прилепинской публицистики — обнаружить генезис вещей, имён и событий, подобное обнаружение корней переворачивает устоявшиеся представления и открывает дорогу широкому и свободному диалектическому поиску. На фоне «Чужецарствия» и 90-е начинают выглядеть как-то по-другому, не столько страшно, сколько зловеще, с проекцией в кровавое будущее, и, наверно, давно нуждаются в иных эпитетах, кроме легковесных «лихих».
Действительно, при всей смене вех и государственных идеологических приоритетов (половинчатых, «шаг вперёд, два шага назад, но тем не менее) в наши дни, анализ 90-х остаётся на уровне аутентичной патриотической публицистики, о серьёзных историко-философских штудиях, тем паче в развитии, говорить, увы, не приходится.
Я не думаю, что Захар претендовал на завоевание высоких трибун и претензию «пасти народы» (Н. Гумилёв), и воспринимает «Чужецарствие» как актуальный документ, политинформацию, максимум передовицу. Однако по уровню открытий, обобщений и самому заявленному методу познания политико-социальной реальности, эта книга может претендовать на учебник для старших классов и вузов. Курс, которого ещё не было. Но вот будет ли?