Захар Прилепин: «До сих пор остаюсь действующим офицером армии ДНР»

О перспективах Запада, Украине, литературных предпочтениях, кумирах и многом другом.

Предлагаем вниманию читателей окончание беседы с писателем, публицистом, политиком, телеведущим, лидером общественного движения «За правду» Захаром Прилепиным. Первая часть опубликована в «ЛГ» № 45, 2020.

— Вы, как «империалист», за возрождение старой или за строительство новой империи?

— А Российская империя никуда не делась и после 1917 года. Мы и сегодня живём на огромном имперском пространстве, населённом разными нациями, сосуществующими в границах одной державы. Безусловно, мы — империя, мы — расширяющаяся империя. И совершенно бессмысленно обзывать империалистами Владимира Путина, Сергея Шойгу, или вот Захара Прилепина, или кого-то ещё. Тут дело не в личностях. Есть логика развития евразийского пространства, есть геополитическая логика. События вроде войны в Нагорном Карабахе, украинского хаоса или белорусских дебошей неизбежно заставляют вспоминать обстоятельства, при которых когда-то произошло объединение народов в рамках Российской империи. Оглянитесь и увидите, что именно Россия буквально оттаскивала целые народы от обвала в небытие, и эти народы вливались в спасительную для них империю. Многие смотрят сегодня на Закавказье и удивляются происходящему там после распада СССР. Но возьмите времена, когда турки начали вырезать армян, потом англичане решили захватить бакинскую нефть, а грузины плюс ко всему вокруг происходящему воевали друг с другом. И только Россия смогла предоставить всем участникам этих малоприятных процессов преференции и гарантии — чтобы одних не дорезали турки, других — не дограбили англичане, а третьи сами себя не додушили. И это никуда не ушло и ныне. Вот смотрите, решил Эрдоган повоевать — и начинается война, а завтра он или кто-то другой ещё что-нибудь решит и ещё что-нибудь начнётся…

Ничего не изменилось, и все эти «непреходящие ценности», в которые люди так верят в XXI веке, — прогресс, демократия, гуманизм — оказываются вполне преходящими. И мы вдруг понимаем, что всё может вернуться на круги своя, что геноцид вполне может случиться и в наши дни, и в будущем, ибо это не нечто навсегда отошедшее во мрак истории.

Я не говорю, что весь Советский Союз или вся дореволюционная Российская империя восстановятся в полном объёме и в том же качестве. И прирастать новыми землями необязательно, у нас и так земли предостаточно. Но определённая логика существования приведёт соседние народы к тому, что они для себя будут решать, куда им идти — условно говоря, либо в Евросоюз, либо в сферу влияния России, либо висеть на краю бытия. Кто предоставит больше гарантий безопасности — к тому эти народы и пойдут. Подозреваю, что многие выберут Россию, жизнь заставит их прийти к нам, и это будет происходить на наших глазах, на нашем веку.

— А как насчёт суверенности — они же её потеряют?

— Как можно потерять то, чего нет? В нашем мире по-настоящему суверенных государств раз-два и обчёлся, и, слава богу, в этом коротком списке есть Россия. Суверенность без реальной военной и экономической силы стоит не дороже бумаги, на которой написано слово «суверенность». Такие страны не могут позволить себе ни одного важного самостоятельного шага, они вынуждены жить «многовекторно», примыкая либо к тому, либо к другому полюсу. Они — не игроки на этом поле, и правила игры составляют не они, им просто позволяют пока быть суверенными, но уже завтра могут и передумать.

— Для вас происходящее сегодня в США и Европе — преддверие конца западной цивилизации в её классическом понимании или некая «перезагрузка», переход в новое качество?

— У Запада есть возможности перезагрузиться, и похороны западной цивилизации, которые у нас периодически объявляют, конечно, преждевременны. Запад обладает мощнейшими интеллектуальными ресурсами и политической гибкостью, и мы можем очень быстро, за пару-другую лет, увидеть совершенно иную модель западного общества, когда государство объявит, что оно больше не играет в мультикультурализм и в прочую чепуху и в состоянии сделать всё с точностью до наоборот.

Да, нынче там кризис, в силу определённой инерции и не всегда по собственной воле они следуют идиотически-самоубийственным глобалистским курсом, но у них и сегодня есть возможность выйти из кризиса с минимальными потерями, было бы желание.

— И Штаты останутся «сияющим градом на холме»?

— Кто знает, как оно обернётся. Вспомните, советская экономика входила в пятёрку сильнейших экономик мира, с сильнейшей армией и великолепной культурой. Да, была и унылая идеология, вызывавшая у всех тоску зелёную. Но ресурсно СССР был передовой державой, и не случайно на политической карте мира половина стран закрашивалась красным цветом. И вот эта держава схлопывается, и слова «слиняла в три дня», сказанные Василием Розановым о Российской империи, оказалось, вполне применимы и к СССР. От развала не застраховано никакое, даже самое сильное государство. Да, Америка пока доминирует в мире, но США могут «схлопнуться» и «слинять» так быстро, что мы только ахнем, куда, мол, всё ушло.

— Украина — это чей-то «проект» или там просто созрели условия для революции?

— Никакие внешние силы не смогут «перезагрузить» страну, не желающую «перезагружаться». Да, там сыграли свою роль и внешние игроки, они работали не только на Украине, но и практически на всём постсоветском пространстве, в том числе и у нас в России. Глупо было бы этого не замечать. На Украине у «игроков» получилось, и тут немалую роль сыграла «работа в Сети». Мы ведь и в России ни черта не контролируем «Фейсбук» или «Твиттер», а там полно откровенно русофобских ресурсов, они есть даже в соцсети «ВКонтакте». Просто вражеские площадки, где создаются и действуют тысячи разнообразных сообществ, противостоящих русской цивилизации. В том же «ВКонтакте» насчитывается 3184 сообщества по запросу «ЛГБТ»! Спрашивается, с чего они у нас тут в таком количестве? Их что, создали мальчики из Тулы и Рязани? Нет, конечно. Я уже не говорю о прочей антирусской мерзотине, обитающей в Сети.

— И что, Россия должна изолироваться или оборотиться задом к Западу, передом к Востоку? Мы обречены всегда жить по принципу «или-или»?

— Ориентацию только на Восток и обсуждать не стоит, это просто невозможно. Никто не говорит и о необходимости закрыться от мира железным занавесом. Мы говорим о здравом смысле. У нас открывается огромное количество сетевых сообществ, враждебных нашей государственности, но уверяю вас, в Германии, США или во Франции такие сообщества не просуществовали бы и получаса. А в России — работают годами! Но стоит нам об этом заикнуться, тут же раздаются вопли на тему «кровавый режим возрождает цензуру». Да нигде в мире никто не позволит такого сетевого беспредела, направленного против государства, нигде не станут такому потворствовать. А мы потворствуем, потому что, видите ли, боимся, что нас, не дай бог, заподозрят в тоталитаризме. Да и чёрт с ними,  пусть себе подозревают, мы имеем право заботиться о своей безопасности, не обращая внимания на либеральные крики. Но эти люди лукавят, они прекрасно знают, как на Западе относятся к инакомыслящим.

Возьмите историю с Павленским: пока он бузотёрил в России, на Западе его считали «художником» и «борцом за либеральные ценности». Как только он начал точно так же хулиганить во Франции — его тут же скрутили и потащили в каталажку. У нас же чуть что — начинают орать: «В России нет свободы!» А в России её предостаточно, тут больше возможностей для самовыражения, в том числе и политического, чем на Западе. Когда наши национал-большевики были в Нью-Йорке, американцы сказали: ребята, за то, что вы устраиваете в вашей «тиранической» России, в Штатах вас быстренько закатали бы на нары лет этак на тридцать, а то и на пятьдесят.

— И тем не менее Россия остаётся для Запада «экзистенциальной угрозой», нас боятся и нам не доверяют. Почему?

— Мы в девяностых сдавали всё, что можно было сдать, и нравились Западу, пока Ельцин не решился ввести войска в Чечню. Мы перестали нравиться Западу, когда более-менее адекватно реагировали на события в Приднестровье, Осетии и Абхазии. Тогда Ельцина просто терроризировали, чтобы он не трогал «борцов за свободу». Как только мы робко проявляли хоть какую-то самостоятельность, нас срочно переставали «любить» и обвиняли во всех смертных грехах.

— Вернёмся на Украину. Вы хорошо знали донецкого лидера Александра Захарченко, были его советником. Каким остался в вашей памяти этот человек?

— Он был одним из любимых для меня людей, я считаю его своим учителем. И хотя он на год моложе меня, это был мой старший товарищ и я обращался к нему по его позывному — Батя. Это типично русский персонаж, с ярким и именно русским психотипом. Я уехал из ДНР месяца за три до его гибели, когда наступательные операции уже не планировались и всё завязло в позиционной войне. В 2014-м, 2015-м, отчасти в 2016-м обстановка, представления и ожидания были другими, и мы с Захарченко даже как-то помечтали, что следующий его день рождения будем праздновать в одном хорошем ресторанчике под Харьковом… Но всё упёрлось в позиционное противостояние, и все поняли, что резких прорывов уже не будет. Тогда я и попросил Захарченко: пока тут всё вот так, оформите мне пролонгированный отпуск, поеду в Россию, займусь всякими делами, а если здесь что-то начнётся — вернусь. «Начаться» очень даже могло, тогда была реальная опасность наступления ВСУ, и на прямой линии с президентом я спросил Путина: «Что мы будем делать, если Украина начнёт наступление на Донбасс?» Путин ответил недвусмысленно: «Киев может потерять свою государственность». В Киеве это услышали, и украинское наступление сорвалось. Я, кстати, тогда приезжал в Донецк, пробыл там с неделю, но, когда понял, что Украина наступление отложила, вернулся в Россию. До сих пор остаюсь действующим офицером армии ДНР: я был в гвардии Захарченко, и никто, кроме меня самого, «отчислить» Прилепина из донецкой армии не может.

— Наверное, каждый, кому приходилось воевать, а значит, и убивать, рано или поздно спрашивает себя, правильно ли он поступал. Вы себе такой вопрос задавали? Нашли ответ?

— Я был на правой стороне; никаких, даже малейших сомнений на этот счёт у меня никогда не было, нет и никогда не будет. У меня есть хорошая подпитка в истории русской классической литературы. Когда я писал книгу «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы», я подсмотрел, что думали об этом Пушкин, Чаадаев, Катенин и другие наши товарищи. Чаадаев, например, почти двести лет назад писал, что отделение Украины и Белоруссии от России — это вопрос жизнеспособности и состоятельности Государства Российского. Тот самый Чаадаев, которого считают предтечей либерализма в России и который поддержал подавление польского бунта 1831 года, хотя это был не бунт, а прямое отражение польских притязаний на украинские, белорусские, литовские и российские земли. Нам говорят, что «поляки боролись за свою свободу», но почему-то никто не говорит, с какой стати поляки намылились закончить своё «освобождение» в районе Киева и Смоленска.

— А было ощущение досады, когда после всех «котлов», в которые регулярно вляпывалась украинская армия, была надежда контр наступления чуть ли не до Киева, но вдруг был дан отбой?

— Насчёт «дойти до Киева» — это была иллюзия, и тем, кто находился тогда на Донбассе, было понятно, что нельзя идти по стране, где к тебе относятся далеко не по-дружески. Многое показали социологические исследования. В Крыму 90 процентов населения было за Россию, в Луганске и Донецке — от 75 до 80, в Харькове пророссийские настроения были у большинства, а вот в Полтаве и Чернигове — уже пятьдесят на пятьдесят, а дальше — только 30. Теперь представьте, что вы идёте по стране, где 70 процентов населения, а это по 7 миллионов человек в каждой области, вам не рады? Ну возьмёте вы Киев, а куда денете миллионы людей, требующих, чтобы вы убрались с их земли? Ну не топить же баржи с протестующими, правда? Да, можно было вернуть Славянск и Краматорск, можно было взять Мариуполь, но уже тогда было ясно, что возвращение Малороссии и русского города Киева в российскую орбиту — дело не одной, пусть даже самой успешной военной операции, а итог постепенной, постоянной политической и дипломатической работы. Из Москвы легко рассуждать о «наступлении на Киев», но тут неплохо и подумать, что делать потом.

— Вы считаете Украину несостоявшимся государством?

— Украина вроде как есть, но это ведомая страна. Украинцы сегодня настолько не желают никаких отношений с Россией, что прямо говорят: пусть Запад оккупирует нашу страну, пусть ставит тут свои военные базы и гарнизоны, пусть скупают нашу землю, пусть делают что хотят — только «приидите и володейте нами». Украина — состоявшееся вассальное государство.

— Осенью 2016 года по просьбе украинских писателей, сравнивших вас с Андерсом Брейвиком, организаторы польского литературного фестиваля Конрада отозвали ваше приглашение. Сегодня вы чувствуете себя изолированным от европейского литературного процесса?

— Да, есть определённая изоляция. Когда я объявил о решении уехать в ДНР, от сотрудничества со мной отказалось немецкое литературное агентство «Wiedling Literary Agency», до этого успешно представлявшее мои авторские интересы на международном издательском рынке, и два года у меня не было вообще никакого агента на Западе. И если до этого у меня выходило там чуть ли не по две книги в месяц, а мои книжки переводились на двадцать пять языков, то после 2015 года меня не переводила ни одна страна, и на этом моя «западная история» временно прекратилась. Тогда я на себе почувствовал все «прелести» западной демократии. Меня не издавали и не переводили, потому что я связан с ДНР, а вот украинских писателей, участвовавших в АТО, переводили на десятки языков и издавали непрестанно. Причём это всё литература низкого пошиба. Но… прошло несколько лет, в мире случилось много разных событий и разных войн, украинская тема ушла на второй, а потом и на десятый план мирового внимания, и мне опять стали поступать предложения с Запада, пошли новые переводы моих книг. Вот только в октябре было четыре предложения. Пока агента у меня там нет, но найдётся и агент.

Конечно, если бы я был отмороженный бандеровец и чёрный гомосексуалист одновременно, тогда бы меня точно печатали на Западе громадными тиражами… Но и так я тоже не пропаду. Пусть не надеются. А их макулатура — пропадёт.

— Критик Владимир Бондаренко сравнивает вас с Максимом Горьким, ваше творчество высоко оценил лауреат Нобелевской премии Гюнтер Грасс. Но, скажем, вашу книгу «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы» критик Галина Юзефович считает «потенциально опасным чтением». Я уже не говорю о том, сколько раз после публикации «Письма Сталину» вас называли антисемитом, ксенофобом, неосталинистом и даже «зеркалом путинского фашизма». Вас сильно трогает хула и похвала?

— Сейчас — уже нет. Признаюсь, когда-то набирал в поисковике свою фамилию и смотрел, что там про меня пишут. Но уже несколько лет мне всё равно, хвалят меня или ругают. Мне просто неинтересно.

— Понимаю, что каждый роман — выношенное дитя. И всё же, какой из них вам дороже всего?

— Мне особенно дороги «Обитель» и «Ополченский романс».

 — Я насчитал у вас добрых три десятка лауреатских званий, полученных на разных литературных конкурсах с 2004 года. А какая награда особенно греет сердце писателя Прилепина?

— Наверное, это юбилейная премия «Супернацбест» за лучший роман десятилетия, полученная в 2011 году. Там случилась забавная история. Лауреату полагалось сто тысяч долларов наличными, но было одно условие: деньги должны вручаться лауреату лично на церемонии награждения. Среди кандидатов на премию были Пелевин, Проханов, вроде бы Улицкая, ещё кто-то и ваш покорный слуга. А Пелевин вообще не любитель публичности, и, естественно, в зале, где проходила церемония, он не появился. Шептали, что он сидит в баре наверху и ждёт, когда его вызовут получить «сто штук». Премию дали мне, ну и… Витя уехал. Но цена пелевинского затворничества стала на тот момент известна — сто тысяч зелёных американских денег.

 — Произведения Пелевина читаете?

— Читаю каждую пятую его книгу, они все примерно одинаковые — как колбаса. Виктор очень одарённый и остроумный человек, но его юмор имеет временную привязку, и, боюсь, лет через десять публика уже не поймёт, над чем он там стебается.

— Есть другой популярный автор — Борис Акунин. Его-то читаете?

— Акунин — крепкий беллетрист, он сам прекрасно знает своё место в литературе. 

— У Акунина хороший русский язык…

— У Акунина правильный русский язык. А хороший русский язык — у Александра Терехова.

 — У вас в литературе есть тайный или явный кумир?

— Мне нравится Гайто Газданов, это любимейший мой писатель. Мне нравятся все люди, о которых я писал в книге «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы», и я ещё буду писать о них. Это родные и важные для меня персонажи — Батюшков, Денис Давыдов, Бестужев-Марлинский, Гаршин, Симонов, Михаил Луконин, или убитый на финской войне Арон Капштейн, или, скажем, Юрий Бондарев. Они все — мои однополчане.

— Какой вы видите Россию лет чрез сто? Нет желания замахнуться на романутопию?

 — Россия и через сто лет останется в той же сегодняшней форме. Будут в ней и западники, и славянофилы. И меня это вполне устраивает. В России с петровских времён были одинаковые плюсы и минусы, сходные геополитические проблемы и до боли знакомые раздоры аристократии, интеллигенции. Ничего не изменится, мы так и будем ходить по «спасительному» кругу, и в этом смысле Россия — стабильная страна. Что касается романа-уто пии… Когда я пишу исторические романы, это ведь не только о прошлом, но и о будущем России. А потому нет смысла сочинять антиутопии, надо только внимательно вглядываться в бездну. И бездна ответит вам.

 

Саркисов Григорий
«Литературная газета», № 46 (6761), 18.11.2020

 

Купить книги:

               

 



Соратники и друзья
Сергей Шаргунов

На правах рекламы: