О книге «Подельник эпохи. Леонид Леонов»

 


На эту книгу я могла бы написать пять совершенно разных рецензий. Или десять.
Тут все масштабно — и автор, и герой, его талант и характер, и время.

Возможно я написала бы как мальчику из крепкого купеческого рода стать белогвардейцем, а потом писателем — певцом социализма, писать абсолютно АНТИсоветские романы и получать за них Сталинские и Ленинские премии.

Возможно я написала бы о писательском ремесле, которое суть есть коммерческое предприятие, требующее тактик и стратегий, а попросту говоря — такие дела с умом делаются. Но наличие в активах этого предприятия такого крупного капитала как ТАЛАНТ позволяет вести рисковые игры.

Возможно я написала бы, как Максим Горький говорил Леонову: «Вы большой русский писатель, а я лишь интересный литератор», как Стругацкие признавали его своим учителем, как вся русская деревенская проза второй половины ХХ века вышла из одного Леонова, как сюжет и герои «Утомленных солнцем» Никиты Михалкова на 99% совпадают с двумя послевоенными пьесами Леонова, как только в Японии роман «Русский лес» переиздавался ежегодно шесть лет подряд. И так далее, и тому подобное…

Или об одиноком человеке, сознательно желающем быть одиноким. Не имеющим друзей — при толпах желающих быть его друзьями. Возделывающем сад, о котором до сих пор ходят легенды. Умеющем делать все крепкими руками, всю жизнь любящем одну женщину. И при этом убежденном пессимисте, лишенном доброты. Очень честном и чистом. Благородном. Словно бы инопланетном создании — потому что не нашего уровня.

Но я напишу о широкой панораме советской литературы, созданной Захаром Прилепиным. И советских литераторов. Надо вам сказать, о советском периоде русской литературы я читала много, слушала лекции, сдавала экзамены, но… где были мои мозги? Неужели я их не включала? Или нам этого не говорили?
Вы знали, что Пастернак входил в правление Союза Писателей? Что Зощенко получал правительственные награды? И что Платонов был не из последнего ряда по признанности и тиражам? Что в 37 году писатели в обязательном порядке писали письма в центральные газеты призывая расстрелять (удушить, разорвать, изничтожить гадину) врагов народа? И Самуил Маршак, и Агния Барто, и Зощенко. Что когда немцы подошли к Москве среди творческой интеллигенции началась паника — они просто не верили в победу, а Лебедев-Кумач натурально сошел с ума, когда пытался вывезти из Москвы все свое имущество, но никак не мог загрузить это все в один вагон и его потом долго лечили? Да-да, тот самый «Вставай страна огромная…». Или о том, как Федин и Симонов писали Сталину письмо, жалуясь, что в литературе засилье «южан и евреев» — и все бы ничего, но в скором времени возникло «дело врачей-отравителей» со всеми вытекающими.
И что характерно весь этот зоопарк почти не коснулся Леонова. Ну как не коснулся… он от участия в крысиных бегах уклонялся. Но уж его самого имели много и с удовольствием. Не простили талант, раннее признание, первое собрание сочинений в 27 лет. Натуральная почесуха случается у людей от чужого успеха. Да и кто из нас этому удивится? Удивителен не сам факт — удивительны фамилии рьяных преследователей. Известнейшие, не самые бездарные фамилии. Дважды от смерти — да, от смерти, это были смертельные игры 37 года — его спасал сам Сталин. Но от многих лет молчания не спас… А знаете, в чем было его «вина»? Он действительно верил в социализм и нового человека, но жизнь описывал так, как ее видел вокруг — весьма мрачно.

Отдельное большое спасибо Захару Прилепину за описание постсоветского периода. Это, знаете ли, пострашнее Пелевина будет. Потому что ни грамма фантастики — голая правда.

Почему сейчас имя Леонова почти забыто?
Потому ли, что он не подсуетился созданием мифа о своем диссидентсве, что сделали многие?
Потому ли, что некому теперь думать над романами, разыскивая смыслы и аллюзии на пятом слое, а все романы Леоновы содержат не меньше пяти слоев (кстати, его часто обвиняли в «достоевщине»)?

Да, сдается мне, просто мельчаем мы, господа…

LadaVa
7 августа 2012 г.

 


Сказать, что Леонов прошел чрез все метели безупречно чистым, — значит, солгать. Но и мы не вспомним ни одного — понимаете, ни единого — имени, на чью чистоту и честь стоило бы равняться.

Об одном жалею я по прочтении этой книги — что сам Леонид Максимович Леонов не прочтет ее, не узнает о пробуждающемся вновь (по нашему сообществу сужу) интересу к своим произведениям и о том, как достойно, как глубоко проник Захар Прилепин в леоновские творчество и личность. «Э-эх, Рита!.. — выговаривала я сама себе. — Сознаешь, какая громадная работа проделана, какой труд! А ты и по диплому убивалась…»

Знакомство с творчеством Леонида Леонова случилось тоже в университете. Мудрая наша Я.В. не стала мучить студентов крупными леоновскими романами, а включила в список повесть «Evgenia Ivanovna», ту самую, с «последним явлением белогвардейца». До того, признаться, я не то что не читала, но и самого имени Леонова не слышала. Однако автор биографии едва читанного писателя так увлек меня ею, что было не оторваться…

Начать хотя бы с того, что Леонов прожил более девяти десятков лет, охватив все существование Страны Советов! Таким образом, книга эта может быть любопытной не только тем, кто интересуется конкретно личностью писателя, но и тем, кому интересен Советский Союз, кому интересна, кому дорога, как мне, советская литература. Самое страшное и эпохальное непосредственно коснулось Леонова: Гражданская, личное общение со Сталиным, все эти «расстрельные» письма «инженеров человеческих душ», Великая Отечественная, издержки хрущевской оттепели, перестройки и развала СССР…

Как точно подобрано применительно к герою само слово — «подельник»! «И разве я не мерюсь пятилеткой, / Не падаю, не подымаюсь с ней? / Но как мне быть с моей грудною клеткой / И с тем, что всякой косности косней?» — эти строки Б. Пастернака передают, по-моему, ощущение похожих, противоречивых очень отношений Леонова с властью, временем. Оба писателя, кстати, вместе были в эвакуации.

С неподдельным интересом и чуткостью анализирует Прилепин творческий путь Леонова, темы и вопросы, волновавшие писателя, и их художественную реализацию. Обладатель, что называется, золотых рук, не только литератор, но и выдающийся садовод-любитель, Леонид Максимович невероятно любопытен как личность. К примеру, своим противоречивым, опять же, взглядом на человечество. «Дано ль мне полюбить косматый мир людей, / как с детства я люблю животных и растенья?» — как вопрошал Б. Чичибабин.

Таки я очень рада, что другом сердца, который не может отличить ямба от хорея и Прилепина от Пелевина, мне была подарена именно эта книга. «Подари мне, подари, — просила я, — эти бусы-янтари еще одну книжку Захара!» Не подразумевая вовсе биографии Леонова. Но то был великолепный экскурс в прошлое. Спасибо, товарищ Сергей!

Toccata
24 февраля 2013 г.

 


Дочитываю — вернее сказать, доглатываю, хоть кажется, что читаю очень медленно — одну из самых превосходных книг последних лет. 
Как хорошо, отлично, что она мне в руки попала — не с экрана текст, а — живая. 
Страницы шелестят, фотографии мерцают. 
Это книга Захара Прилепина «Подельник эпохи: Леонид Леонов». 
Ну, во-первых, открыла для себя — Леонова. 
Мало сказать «открыла»! захвачена им. 
Во-вторых, великолепно Захар не то чтобы исследовал — а просто, дыша, мучась и радуясь, прожил, прошел пешком вместе с Леоновым его фантастическую жизнь. 
Леонов ходил по такому лезвию бритвы, что нам (литераторам) и не снилось это лезвие в самых страшных снах. 
И он ТАК играл со Сталиным, с властью, со временем — понимаешь весь вес его, не побоюсь этого слова, озорного, юродского, трагического, осмысленного подвига. 
Захар Прилепин пишет об этом обо всем то смело и весело, то глубоко, подводно, то вскрывая незаживающую рану скальпелем, то пребывая рядом, как друг, просто верный друг. За этим дружеским, теплейшим жестом вроде как не замечаешь, как виртуозно — и в то же время просто, невычурно — все сделано.
И все это складывается в потрясающую мозаику. Она над моею головой, высоко. Я восхищена. 
Это даже не «биография писателя»: это судьба и о судьбе, прочитанная и возрожденная человеком с судьбою. 
Захар! великое спасибо тебе. Низко кланяюсь. «Дорога на Океан», «Вор» и «Пирамида» ждут меня, неуча ленивого (без тени иронии! надо было прийти — тебе, чтобы жизнь моя — в Леонова уперлась!). — И еще должна загадку разгадать — почему же сейчас, вот прямо ныне, Шолохова читают-любят, а Леонова… такого мощару.......... что со временем случилось?.. и с нами.......

Елена Крюкова
22.07.2017

 


Леонов по-Прилепински

Книгу Захара Прилепина «Подельник эпохи: Леонид Леонов» я начала читать в неожиданно освободившееся время. Книга большая, герой ее мне был почти не известен, и я откладывала и откладывала ее на потом. Почти год она у меня пролежала, нераскрытая. Ну что я могу сказать? Странные мы люди — люди.

Одна книга — один человек, ростом в целое столетие, промелькнувшее передо мной за короткое время — большое мое читательское счастье и открытие.

Вот представьте себе: Москва, Замоскворечье, и, в самом центре, сразу за Кремлем (там же, где и сейчас, новое старое — вот совпадение!) — Зарядье. Оттуда, из Зарядья десятых годов двадцатого столетия, Прилепин и разворачивает панораму событий, потрясений, великих разрушений и грандиозных строительств, следуя за героем по его жизни, длиной почти в век.

Писательская оптика столь многогранна и точна, что усиливает восприятие читателем происходящих исторических событий. В этой книге-исследовании ее целых две: самого Леонида Леонова и Захара Прилепина. Что и понятно вполне: в стороне остаться просто невозможно. Какой век, какие события, люди!

Пока герой книги юн, мы судим о происходящем не по его еще не начавшемуся творчеству, а по документам и свидетельствам. Например, состояние страны в 1914 году можем оценить по похвальной грамоте, врученной Леониду, ученику четвертого класса: «…наградной лист красив, богат, огромен, в многоцветном его орнаменте размещены фотографии, посвященные празднованию 300-летия Дома Романовых…» — блеск, красота, надежда на скорый мир и благоденствие. В 1915 году перемены заметнее — на похвальном листе пятого класса «начертаны суровые слова, которые позже возьмут на вооружение советские агитаторы: «Все для войны» — слева и «Все для победы» — справа.»

О 1917 годе повзрослевший Леонов нам уже рассказывает сам. Его стихи печатает ежедневная архангельская газета «Северное утро», в которой редакторствует его отец, и в книге приводятся выдержки из газетной подшивки того времени. К примеру, предреволюционное стихотворение от 17 февраля: «Нет времени/Есть только человек,/И жизнь его недлинна, как зарница,/Люди часто скопища калек, /Свободны мы? Калеки или птицы? /Вы грезите пока суровый век /Не повернет железные страницы». «Северное утро» — большая школа писателя. Леонов «осваивает все смежные профессии в газетном деле», помимо стихов и прозы публикует множество театральных рецензий, статьи.

Это самое начало книги о Леонове, когда читатель наблюдает за молодым пока еще человеком, за его восприятием революции, за первыми шагами в литературе. Насколько я могу судить, сложилась уникальная ситуация для формирования собственного мнения, опыта его формулировок и подачи. Сведения газетчикам в Архангельск поступали самые свежие из Петрограда, Москвы. А территориальная удаленность дозволяла некоторую степень свободы. Мне думается, что своему уверенному слогу, силе слова, в которой он вряд ли сомневался, будучи уже служащим политотделов Красной Армии, Леонов был отчасти обязан опыту работы тогда, в Архангельске.

Нельзя не сказать и о влиянии на будущего писателя Степана Писахова, художника-сказочника, много где побывавшего, много чего повидавшего. С ним у Леонова сложились теплые дружеские отношения, несмотря на приличную разницу в возрасте…

Белая армия была у Леонова, была и Красная. Был Крым, Одесса, Херсон. Была газета «Красный боец» и инспектирование библиотек. И когда, в 1921 году Леонов оказался в Москве и составил еще с двумя журналистами первую редакцию массового красноармейского издания, он уже чувствовал рядом дыхание Большой литературы — «вот-вот начнется.»

И правда, началось.

После первого же публичного чтения — «Лёнечка, хоть бы почитали нам, что тут сочиняете?» — перед московской интеллигенцией, случилась у Леонова первая публикация — для послереволюционных времен везение необычайное — и Леонид «пошел гастролировать по всей Москве».

Большая литература… Все в книге — о ней и вокруг нее. Время, когда слово литератора веско. Когда доверие к печатному слову безгранично. Когда «каток критики», прокатившись, мог уничтожить, смять, и литераторы искали, и находили защиту у верховной власти! Когда звание писателя означало и признание, и уважение, и великую ответственность за свои слова.

Захар убедителен, настойчив. Он предполагает и находит подтверждения в леоновских текстах. Он делает их подетальный разбор. Учитывает сюжет и время, характеры и судьбы, бережно и деликатно работая с романами, рассказами, пьесами. Человек, о котором читатель узнает и понимает все больше, предстает перед ним, живой, мыслящий. Время, события, лица — и какие лица! — всё будто бы рядом.

Вот двойная оптика обоих авторов ведет читателя на первую встречу с Горьким, в Сорренто: «В дороге, рано утром он видит в окне Везувий. Леонов 'почтительно догадался' об этом по облачку над горой». В эту же поездку Леонов сострил по поводу налитой им гостеприимным хозяином рюмки водки: «мол, не горьким опытом наученный он, а Горьким опыту наученный». Позже, подтверждая свое повторное приглашение в гости, Горький пишет: «Осведомясь из письма Вашего о благосклонном намерении Вашем заехать в Италию, искренно и дико обрадовался, ближайшие родственники мои — тоже, ибо они единодушно согласны в том, что Вы — симпатиконе, сиречь — симпатяга.» Формулировки — просто счастье! И ни единого смайлика.

Знакомству, общению, дружбе с Горьким посвящена большая глава, и прочитывается она на одном дыхании. Этот «человеческий роман» с главным советским писателем, воссозданный по фактам, воспоминаниям, фрагментам их личной переписки (бесценным, теплым, дружеским, равным), его начало, продолжение… и размолвка тоже является своеобразной оптикой того времени и человека в нем. Не кто иной, как Горький восклицает однажды: «Какой вы анафемски талантливый!», а позже говорит про Леонова Сталину: «Он может отвечать за всю русскую литературу», и Сталин около минуты в полной тишине не сводит с молодого писателя своих «тигрово-полосатых» глаз.

Горький передал своему любимцу теплопожатие русской литературы, и Леонов принял его. Нес вместе с тяжестью вопросов, ответы на которые он искал всю жизнь. Он шел, не сворачивая со своей дороги, которая, то поднималась в гору, то вилась серпантином, то резко и надолго уходила вниз, в затуманенные низины.

Отдельное большое впечатление — жизненные пересечения, встречи, взаимоотношения. Некоторые из них выделены в отдельные главы. «Леонов и Булгаков» — их знакомство началось в Коктебеле, летом 1925 года, в «доме поэта» Волошина. («Рукописи не горят» — это, оказывается, из «Соти»!). «Леонов и Есенин» — близко они не сошлись, но общались некоторое время со взаимным любопытством. Имея на тот момент синхронный интерес, они посещали ночлежные дома, и Есенин, которого там хорошо знали, был, по словам Леонова, «Виргилием этих мест». Совместная фотография Есенина и Леонова — одна из лучших у обоих, спасибо критику Александру Воронскому. «Леонов и Сталин» — огромная важнейшая глава…

Есть ли другой такой человек, чей круг общения имел бы такой временной и личностный охват? Учитывая, что Леонов, занимаясь множеством различных дел, был знаком с огромным количеством людей из культурной, научной, политической и иных сфер, все равно не можем не удивиться, узнав, к примеру, о его дружбе и переписке с Вангой. А руку, знававшую тепло руки Сергея Александровича, спустя шестьдесят пять лет пожимал тогдашний генсек Горбачев…

Может сложиться впечатление, что я о многом рассказала в отзыве — почти все. На самом деле, ровно наоборот. Это не спойлер, пересказано очень мало. Огромная жизнь, представляете, девяносто пять лет! Сколько событий, судьбоносных встреч; сколько работы, труда — до самых последних дней Леонов писал, редактировал, мыслил — это все есть в книге.

Я не коснулась самого главного — анализа его произведений, его большого поиска, чем он закончился, и был ли вообще завершен. Это невозможно пересказать, и даже вкратце не хочется это делать, потому, что лучше и правильней постигать это поэтапно, пошагово, так, как преподнесено чутким к слову автором в его книге. Там можно обнаружить связь между Леоновым и Чингизом Айтматовым, Станиславским, Высоцким и «Утомленными солнцем» Михалкова. Можно узнать подробности фронтовых выступлений и передвижений Леонова, о его «неистовой публицистике» того времени, о лучшем танковом генерале Павле Семеновиче Рыбалко, о героизме и фронтовом юморе. О впечатлениях Леонова от разбомбленного Киева, от Бабьего Яра, и потом, потом — от Нюрнбергского процесса. Он лично видел Геринга, Гесса, Риббентропа на скамье подсудимых…

«В 1945 году, после смерти Алексея Толстого, главным писателем земли Советской становится Леонид Леонов.» Коллектив Загорского учительского института выдвинул его кандидатом в депутаты Совета Союза». В февралю 1946 года Леонов был избран Депутатом Верховного Совета СССР второго созыва. К этому времени тираж его книг составил 1 973 400 экземпляров. Это — вершина, но не конец жизни. А только середина. Представляете? И не возрос до пышности еще его волшебный сад, с множеством редких растений, «особой лирики» сад. И русский лес еще не выбрал, не забрал часть дара и тем самым был временно, но спасен. Временно…

В 20-х годах Леонов посещал Оптину пустынь. С 1940, каждый октябрь (самое драгоценное, волшебное время для наших мест) Леонов ездил в Троице-Сергиеву лавру с Сергиев день. Часто посещал Черниговский скит, где похоронены Константин Леонтьев и Василий Розанов.

Мимо Гефсиманского Черниговского скита я проезжаю дважды в день. Мы нередко ходим туда семьей, прогуливаясь, или по делу — он находится на расстоянии в несколько сотен метров от нашего дома. На запруде много уток, источник, купель и часовня над ней. Нередко в последнее время, завидев еще издалека купола верхней церкви, я ловлю себя на мысли, доброй мысли о большом писателе, сильном и мужественном человеке, о котором я раньше ничего не знала, о человеке, по словам Чуковского, «до странности лишенном доброты».

Винокурова Лена
03.10.2017

 

Купить книги:

               

 

Соратники и друзья
Сергей ШаргуновНовая газета в Нижнем Новгороде Нижегородская люстрация

На правах рекламы:

Интернет Триколор ТВ скорость отзывы. и обсуждения тарифных планов