Читатели — о книге Захара Прилепина «Некоторые не попадут в ад»

 

Светлана Зайцева, 09.04.2019

С первых строк поражает отстранённость автора от лирического героя. Вспомнились строки Арсения Тарковского:

Я прощаюсь со всем,
Чем когда — то я был,
И что я презирал, ненавидел, любил.
Начинается новая жизнь для меня —
И прощаюсь я с кожей вчерашнего дня.
Больше я от себя не желаю вестей,
Я прощаюсь с собою до мозга костей,
И уже, наконец, над собою стою —
Отделяю постылую душу мою.
В темноте оставляю себя самого,
Равнодушно смотрю — на себя — на него.
Здравствуй, здравствуй, моя ледяная броня,
Здравствуй, хлеб без меня
И вино без меня.
Сновидения ночи и бабочки дня —
Здравствуй, всё без меня
И вы все — без меня…
Потому что сосудом скудельным я был,
И, не знаю зачем, сам себя я разбил.
Больше сферы подвижной в руке не держу,
И ни слова без слова уже не скажу.
А когда — то во мне находили слова
Люди, рыбы и камни,
Листва и трава.

Да, со смертью команданте жизнь изменилась необратимо и непоправимо. У нас, и мне страшно думать, насколько — у его близких.

На этом белом свете трудно выжить строителям СССР — государства Свободы, Справедливости, Совести и Равенства. А я бы расшифровала — Радости. Потому что энергия, которой Александр Захарченко всех одаривал и была радостью. Для своих напишу — он был верующий, незадолго до смерти исповедался и причастился. Он был в ладу с собой, совестью и Богом. Удивительный человек. Не хочется говорить «был» — у Бога все живы.

Герой же книги «Некоторые не попадут в ад» пишет не просто о пережитом опыте, а о себе, которого уже нет и не будет. Герой-рассказчик смотрит на себя, как, может быть, смотрит отлетевшая от реанимируемого тела душа. Она уже вне этой боли и страданий, но именно поэтому она в другом уже мире. Слишком многое погибло вместе с Захарченко.

Это хорошо, тем не менее, что есть теперь у нас этот памятник, нерукотворный, иной, к постыдному столетию спиной, и спиной же к морю полуправд и к самой дикой и несуразной лжи. Автор пишет, что Казак определил его, Захара, как человека, говорящего умные вещи. Я от себя добавлю — для нас для всех Захар — это человек прежде всего не говорящий вещей подлых и гнилых. И как раз-таки именно поэтому — совершенно бесстрашный — до безрассудства. Потому что иногда нечто простое, истинное и безыскусное сказать бывает больно, страшно и рискованно для репутации. Мигом налетают шакалы и стервятники. (Биличенко вот например вспомните.)

В своей любви к светлым идеям и светлым людям писатель становится уязвимым. Поэтому и рецензии такие на книгу. С упреками в гомоэротизме. Логика самая мазутная: любишь детей — педофил, любишь животных — зоофил. Маму любишь и бабушку — геронтофил. С сатанистким сладострастием критики девольвируют любые высокие чувства и даже намёк на них. Словно нет и не было никогда между людьми дружбы, а весь этот подлунный мир создал бесконечный и безначальный Зигмунд. И все шесть дней творения создавал новых и новых извращенцев.

Захар Прилепин определяет жанр нового романа как фантасмагорию, потому что все, что в нем описано, для стандартной типовой — сетевой современной головы ни в какие ворота не лезет. Нет у них, у этих горе-рецензентов, такой штуки, которой описываемое в романе можно восчувствовать. Да это по сути своей — поэма. Стихи в маскхалате очерка. Книга совсем, в этом смысле, не хемингуэевская. Потому что «…стихи. — это не слова и даже не мысль, и не рассказ, — и вообще не смысл, — а только угодивший в силок дух, который вырвался и улетел, но разноцветные перья кружат.» Вот так герой книги пытался объяснить одному ополченцу, что же это такое — стихи. В этой книге есть что-то щемяще-христианское, как в душе одного из героев. Это притча, невыразимая идея, ее отсвет, на который легко загорается в ответ человеческое сердце.

Хорошо, что эта книга есть. Я не побоюсь сказать — СЛАВА БОГУ.

 

 

Матвей Раздельный, 11.04.2019

ИСПОВЕДЬ

<О новом романе-фантасмагории Захара Прилепина «Некоторые не попадут в ад»>

«Лейтенантская», «офицерская», военная проза зачастую требовала звучных и неодносложных заглавий: «Батальоны просят огня» (Юрий Бондарев), «А зори здесь тихие…» (Борис Васильев), «На войне как на войне» (Виктор Курочкин), «Вызываем огонь на себя» (Овидий Горчаков).

Захар Прилепин прислушался к духу, даже к диктату слова, уловил, как мне кажется, эту поразительную закономерность и в последний момент изменил название своего произведения с «Кафе „Сепар“» (что-то шпионское было в нём, игровое) на «Некоторые не попадут в ад» (звучно и неодносложно, как у старших товарищей-учителей).

При этом роман-фантасмагория, конечно, не совсем военная проза, вернее, не только она.

Роман-фантасмагория рассказывает о нескольких эпизодах из жизни русского писателя Захара Прилепина после 2014-го года. Самое интересное в романе: как, повествуя о современности — вещи вроде бы несовместимые, — ЗП делает большую литературу.

Иногда я начинаю забывать, что ЗП — писатель № 1 в России. Я сам это как-то сказал, лет 10 почти назад, спокойно сообщил самому себе, не на публику. Так вот. Иногда я начинаю об этом забывать, забывать даже, что я не раз говорил своей любимой: «Ровно три литератора увлекают меня в любое, подчёркиваю, любое своё сочинение с головой: Достоевский, Леонов, Прилепин. У этих троих нет ни одной лишней буквы, нет ни единой глупой запятой. Когда я их читаю, то забываю, где я нахожусь, сколько мне лет, день теперь или ночь и придумало ли человечество Интернет или хотя бы телефоны с дисковым набором. Я растворяюсь в тексте».

Когда я это забываю, я становлюсь скучным человеком. Я не верил, что новый роман ЗП меня поразит (хотя авансом раздавал комплименты, знал, что плохо не будет): за конфликтом на Донбассе слежу с самого его начала, за Прилепиным — с доисторических времён, читал, разумеется, и «Не чужую смуту», и «Всё, что должно разрешиться…», и вообще чего только не читал. Выходил через социальные сети на жителей Донецка и Луганска, расспрашивал. Они, в свою очередь, выходили на меня (зачем-то).

Кстати, если взять упрощённый вариант моего генеалогического древа, отследив по бабушкам и дедушкам, то окажется, что мои предки были: а) луганские крестьяне, б) донецкие рабочие, в) астраханские казаки и г) польские сибиряки (сосланы то ли в XVIII, то ли в XIX веке).

Однако Евгений Николаевич всегда находит способ удивить. Качнуть, как боксёр на ринге. Убрать читателя на ложном замахе. Нокаутировать в сердце.

…Финал романа всем известен: Захарченко убьют, «смертельно ранят».

Прилепин нигде не пытается выдавить из читателя слезу.

Прилепин нигде не пытается быть пропагандистом, как Лойко в своём кошмарном — не читали? — романе «Аэропорт». Прилепин, конечно, за Донбасс, но он не расчеловечивает своего противника. «Наш несчастный неприятель» — идеальная формулировка: «наш» — всё-таки родной, не чей-нибудь (будем мы братьями, уже есть); «несчастный» — солдату приказали, он и пошёл убивать (а вдруг сам-то он и не хочет, а вдруг самого-то убьют?); «неприятель» — не враг (с врагом жить дальше бок о бок не получится).

В тексте «Мой Прилепин» я как-то употребил (придумал?) термин «донбасский анабасис». Я не отсылал, но держал в голове знаменитый будейовицкий анабасис Швейка (а также малоизвестную песню «Анабасис» группы «Наутилус Помпилиус» с такой, например, строчкой: «пусть нам повезет отведать ананас удачи»). А роман «Некоторые не попадут в ад» начинается с упоминания героя книги Ярослава Гашека. Бывает же.

Роман-фантасмагория включает в себя несколько литературных портретов: конечно же, Бати, Александра Казакова, Ташкента, прочих ополченцев. Но не только их.

Во-первых (хронологически), это Хаски. Во-вторых, Эмир Кустурица. В-третьих, Никита Михалков. В-четвёртых, Эдуард Лимонов. Персонажи наполовину повторяют главных героев книги «Вежливый герой» Алексея Колобродова.

Сам Прилепин (герой-рассказчик) предстаёт немножко — что есть, то есть — Хемингуэем, немножко Лимоновым. Такого Прилепина мы ещё не видели. Впервые он пишет с позиции практически сверхчеловека. С самоиронией, безусловно, но тем не менее.

Портрет Эдуарда Вениаминовича удался лучше всех, хотя замечателен каждый. Дед, думаю, разозлится, если прочитает. Не потому, что Прилепин его ругает (он его не ругает вовсе), но потому, что Прилепин признаётся ему в любви и видит в нём человека, а не божество. Видит его насквозь.

Два важных момента: 1) экзистенциальный ужас и 2) нравственный облик писателя.

Момент первый: в «Некоторых…» есть два слишком кинематографичных (не говорю: «придуманных») эпизода, по-хичкоковски жутких (так было в повести ЗП «Допрос»). Эпизод № 1: преследование-запугивание семьи героя-рассказчика в России (горящая ёлка, заклеенные стёкла автомобиля, разлитый на пороге кетчуп-кровь, ночные звонки). Эпизод № 2: подкинутый в «круизёр» героя-рассказчика магазин с 7-ю патронами и совет-угроза человека-призрака. Эти эпизоды выглядят страшнее эпизодов с описанием боевых действий.

Момент второй (что-то подобное было в рассказе ЗП «Вонт вайн»): в героя-рассказчика очевидным образом влюбляется феноменально красивая — красивее Моники Беллуччи — замужняя женщина. Они с ней переписываются. Автор здесь «не по плису, не по бархату ходит», а по краю. Образ примерного семьянина слишком прочно закрепился за Прилепиным, чтобы его разрушать. А книга, как ни крути, автобиографическая. В итоге всё заканчивается хорошо.

Интересно было узнать, как те события, за которыми я в течение нескольких лет следил и гадал о природе их возникновения, объяснятся в романе-фантасмагории: создание батальона — объявление о создании Новороссии — демобилизация ЗП.

Я (нескромно, да) чувствовал своё незримое, неуловимое присутствие в романе. Я, например, жал руку Евгению Николаевичу за сутки до того, как в топе Яндекса появилась новость о его возвращении.

Александра Владимировича Захарченко я воспринимал как самого близкого своего родственника, хотя не знал его лично. Я видел тех людей, которые скорбили в день его смерти, но скорбили как-то дежурно, скорее умом, нежели сердцем.

У меня в тот день текли слёзы, я молчал, ничего не ел и, кажется, пил крепкий алкоголь. Было тяжело. Очень.

С внутренней болью я читал финал «Некоторых…».

…Роман-фантасмагория «Некоторые не попадут в ад» — роман, который необходимо читать между строк, роман крайне смелый.

Тут имеет смысл говорить о влиянии прозы Артёма Весёлого и Александра Малышкина, заявил, если я не ошибаюсь, Захар Прилепин.

Первого расстреляли, второй сам умер в том же, 1938-м году. Слишком много смерти вокруг и внутри «Некоторых…».

Евгений Николаевич не сочинил роман. Он написал исповедь.

В моей рецензии, может быть, слишком много меня. Простите.

И в качестве постскриптума:

Хотя ЗП в данном случае влияние Л. М. Леонова отрицает, заметим следующее: если у Леонова было «здесь со своею болью обитаю я», то у Прилепина — «здесь со своей любовью обитаю я» (примерная цитата из «Некоторых…»).

 

 

Виктория Забазнова

Я терпеливо ждала чего-то такого от него.

Терпеливо, потому что он десятки раз повторил, что напишет художественную прозу о Донбассе только когда все схлынет, уляжется, просеется и останется только главное. Я себе при этом представляла что-то из огня, железа и божьих смыслов, сложенное в стопку с золотым теснением.

Но. Однажды он исчез с публичных радаров и на мое какое-то очередное надоедливо-мелкое ответил «не отчаивайся. я романей пишу».
И я высыпала на него десяток вопросов-горошин.

Переписка с Захаром дело тонкое, без права на ошибку, каждый вопрос должен быть логичным, интересным и желательно удачно сформулированным. Глупые вопросы он прощает только за точную красивую формулировку, и то не более одного-двух на текущем горизонте.

Так я узнала о персонажах — что все будут под своими реальными именами, что роман будет построен как художественный, но полностью совпадает с действительностью.

Полностью. То есть — абсолютно.

Роман был написан за месяц. На мое восторженное «как?!», ответил, что сначала устало сел писать очередной пост в фейсбук, а потом так хлынуло и закрутило, что уже было не остановить.

Вы себе представляете — полноценный художественный роман за месяц?

…я не представляю…

Это просто невозможно.

И тем не менее.

У меня в руках ладная книга в плотном алом переплете.

Первую страницу открыла с немалой долей страха. А вдруг?.. вдруг там будет что-то такое, чего я не ожидаю? чего не было в миллионе фейсбучных постов? чего не было в «Письмах из Донбасса», во «Все что должно разрешиться…»? и даже чего не было в сотнях коротких писем, которые мне от него приходили за эти пять лет? …вдруг в самом конце я не захочу знать ничего такого что знает он…, но будет уже поздно?!

Сдирая тупыми ножницами толстую полиэтиленовую целку с книжки — у меня почти паника…
Но с упорством отчаявшегося самоубийцы я прочла…

«До Бати было рукой подать. Мы соседствовали.»

И потекло — яркие картинки, смутные полуощущения, образы, люди, вкус жирной южно-русской земли, запах горячего металла, крепкого табака…

Но они все не главные. Да и автор, рассказывая от своего собственного, ни под чем не спрятанного лица, постоянно уходит в тень — никаких оценок, никаких взглядов, никакой вкусовщины, ничего личного!
Все по классическим канонам русской литературы.

Знаете — жутковато. Будто с тридцать первого августа восемнадцатого года не четыре месяца прошло, а четыреста! Будто это не Захар, а его выцветший дух…

Ну… вот и ответ…, а то все думаю, глядя эфиры — как так бывает? Внешне — все тот же сорокалетний мальчишка, а как заговорит и посмотрит — так будто уже взрослый.

Это никакая не рецензия. Я не умею на Прилепина рецензии писать. Но. Я умею его читать.

Первая фаза которую я захотела записать еще где-то на двухсотой странице — «Только русский писатель, прожив четыре года в войне, похоронив дорогих друзей, рассмотрев с очень близкого расстояния уродливые выщерблины от оспы на лице смерти, может не прожигать до „врага“…, а попустить — „наш несчастный неприятель“…»

Подходящей бумаги для записей под рукой не оказалось, записала в смс. В ответ пришло «кто автор?» и я написала свою фамилию, чем неотвратимо обесценила красивую мысль.

Роман — это минимум пятьсот тысяч знаков включая пробелы.
Эти пятьсот тысяч знаков вам расскажут все что нужно знать. Ровно. Не больше и не меньше.

Что есть нечто вечное, упругая субстанция, единственная не условная единица, которую мы привыкли считать аморфной и предпочитаем помещать ее в ограниченные емкости, придавая тем самым удобную форму. А сверху накручиваем все что угодно — события, вещи, разговоры, ценности, идеи, цинизм, ложь, елочную мишуру.

Я про жизнь. Она — единица. Все прочее лишь ее одежда. Вторично.

Там, на Донбассе, люди проживают свое единственное настоящее. Проживают без остатка, веря и не жалея. Об этом книга.

В общем… мы с вами тоже ее герои. Только мы жили на просторных белых полях, не оставив после себя даже жирного развода от грязных пальцев.


Спустя сутки после того, как я перевернула последнюю страницу, могла сформулировать только: «Пилепин. Ты написал страшную книжку. Она о том, как заканчиваются смыслы».

Получатель. Отправить.

Чуть позже прилетело «Да. все так, Вик»

…если долго смотреть в бездну, в конце концов она начинает к тебе приглядываться.

Не рискуйте — вдруг вы ей тоже понравились?

 

 

Владислав, 12.04.2019

Здравствуйте! Захар!
За последние пять лет не прочитал ни одной современной книги, (гордиться нечем) кроме «Взвода»… (особенно за Державина — отдельное, огромное человеческое — СПАСИБО!!! Не знал! И кого не спрошу, никто не знает, что Державин это наш супергерой! Даю почитать — ДалАдна! Крутооо! Не знАаал!) Хожу по книжному, облизываюсь, беру книгу, — первые 5 страниц, … не нравится, не верю, не интересно. «Некоторые не попадут в ад», думал — боевик, думал — про войну, думал — про героев, духоподъёмное. Только закончил читать, вот сижу и думаю: «Ни одной мысли…», «Что это было?..» только ощущение или ощущения: Так все это страшно! Страшно! Иногда Нежно! И Любовь! Любовь, ей пропитано всё… и даже любовь к «нашему несчастному неприятелю». Вот такой боевик… Книга неожиданно закончилась, так же, как и та ослепительная, бесшабашная НовоРоссия, на секундочку сверкнувшая, в сером царстве призраков прошлого, среди похабного балагана, искоркой волшебства и надежды. Сверкнула и притаилась где-то под сердцем. Да! Да! Русский Мир существует! Уходят люди, которые прикрывали нам, простым обывателям спину, чтобы мы ходили по Земле, строили дома, сажали деревья и растили детей. Благодаря этим людям, — я знаю, что Русский Мир — есть! Теперь наша очередь, отступать уже некуда, но это только начало.
Захар! Спасибо!
Пожалуйста, не умирайте на долго! Записывайте меня в свою армию, полк, батальон, взвод. То, что вы делаете в мирной жизни не менее важно! Может быть сейчас — это самое важное! Битва за правду проходит не только через горячие точки, но и через головы и души. Благодаря вам: книги, лекции, публичные выступления, сети, объединение соратников, организация общего культурного пространства единомышленников и даже просто сочувствующих, — всё это оружие массового поражения, пострашнее РСЗО или 120 мм миномёта
«Будет весело!»

 

 

Lana Kaplanova, 17.04.2019

У книги Захара Прилепина «Некоторые не попадут в ад» — прошедшее время. «Говорил», «позвонил», «засмеялся», «прошлись по располаге». Пока читала, все время меня смущал этот суффикс -л-, хотя в самом названии — время будущее. И вроде бы, как ещё вспомнить то, что было два-три года назад, как ни с помощью прошедшего времени, но, не знаю, как у других прочитавших, а для меня это прошедшее расслоилось. Вот оно ближайшее прошедшее, а вот — будто взгляд из будущего, когда, о ком бы ни говорил Захар, он говорит, как о том, который жил. Кустурица, Михалков, Лимонов — все одновременно и живые, и бесплотные тени, которых уже нет. 

Почему роман назван фантасмагорией, тоже не сразу удаётся понять. Он производит впечатление абсолютно документальной книги. Ее трудно читать женщинам. И мужчинам, позабывшим в себе воина. Когда я читала, я почему-то все время видела боковым зрением Вицина, который при погоне шарахается от тряпки, упавшей с бёдер Варлей. Мне кажется, многие современные мужчины именно так будут читать эту книгу, закусывая губу и отворачивая личико, потому что там, на страницах, какие-то другие мужчины, живущие по другим законам. В приличном обществе принято брезгливо от них отворачиваться, условный салон «Анны Павловны Шерер» сказал бы своё «фи» и приложил надушенные платки к носикам. 

Почему же фантасмагория? Фантасмагория в том, что мы застряли в этом каком-то зыбком настоящем, и в том, что пришло время другой войны. Когда читаешь Толстого, как Николай Ростов идёт в свою первую атаку, а потом позорно бежит в кусты, лишь бы его не настиг вражеский штык, или когда Рыбак тащит на себе Сотникова, а потом предаёт его /у Василя Быкова/, ты видишь в этом пусть суровую, но оправданную логику войны. 

То, что происходит на Донбассе, — это вид новой войны, когда, какими бы благими идеями ты ни был движим, ты все равно остаёшься заложником крупных политических игр. Маленький человек больше ничего не решает в этой войне. Нет батареи Тушина и нет Сотникова, последний раз смотрящего в глаза Рыбаку. 

Фантасмагория в том ещё, что, в общем-то, война стала фоном нашей, казалось бы, благополучной жизни, где мы покупаем машины, ездим на курорты, ходим в рестораны. Она стала непременным атрибутом новостей, мы притерпелись к ней, мы перестаём видеть в ней что-то из ряда вон выходящее. Вот горит Нотр-Дам де Пари. Страшно. Но не должно быть страшнее убитых в своих домах людей — женщин и детей. 

В книге Прилепина есть совершенно замечательный, почти гоголевский сон, который снится автору. Женщина с пустым бейджиком и прозрачными глазами выдаёт списки тех, кто попадёт в рай… Невозможно не задать себе внутренний вопрос: а буду ли я в этих списках? И если не лукавить, то ответ — отрицательный. 

По ком горит Нотр-Дам де Пари? Может быть, он горит по каждому из нас. По нашему миру, который, возможно, больше не заслуживает спасения. 

 

 

hanabardina, 07.04.2019

Заступись за нас

С писателем Захаром Прилепиным я познакомилась в университете. Однокурсник читал его роман «Санкья», я заинтересовалась — какое интересное название, будто восточное, уносящее в неизвестные дали. Нашла в интернете что-то другое — роман «Патологии» о чеченской войне.

После «Патологий» и «Саньки» были «Черная обезьяна», «Восьмерка», сборники рассказов и статей. Эти статьи, стройные, тонкие, звенящие, лепящиеся, как поцелуи на морозе, восхищали и заставляли голову работать по-другому. Ого, какие бывают на свете литературные персонажи — не только Настенька из рассказов Сорокина, пелевинский какой-нибудь Азадовский или переводчик Даниэль Штайн и прочие Дети Арбата — но и Саша Тишин, Егор Ташевский, Артем Горяинов. Парни с окраин не самых центровых городов в стоптанных коцах — лето проводишь в деревне, а зимы в панельках и вокруг них — так росли все, кого я знаю. Пацанский стиль, наш стиль.

А потом случилась «Обитель» — что про нее только не писали: и про отзвуки Варлама Шаламова с Дмитрием Лихачевым, про ГУЛАГ и СЛОН как модель России, про достоевскую полифонию и толстовскую долби. Но там, в символистской россыпи предложений и глав, с заусенцами и родинками, большой и точный наш портрет: фотка 3 на 4, медицинская карточка, выписка из налоговой и справка о погашенной судимости.

Как раз вовремя началась война.

Вот и гадай, как лох: пафос, а может, лепет?
Прятаться или сметь?
Гиппиус или Блок? Быков или Прилепин?
Родина или смерть?

Ирина Евса, «Шествие»

«Не чужая смута», «Все, что должно разрешиться» — ответ коллективному грядущему хаму, слово в защиту протоплазмы. Бурный поток событий 2014–2016 годов, который описан живо, полемично, остроумно, с любовью и болью за всех и ко всем причастным. Объятия Захара широкие, хватает иным приблудным. В статьях и постах того времени читалось бодрое — ничего, погодим еще, посмотрим. А вот роман «Некоторые не попадут в ад» — который совсем не роман, а военная хроника — лукавая фантасмагория. Этого не должно было произойти никогда, но это произошло.

Прилепин рассказывает о формировании своего батальона, жизни в Донецке и на линии соприкосновения, о своих бойцах, семье и друзьях. Если в «Обители» еще можно говорить о языке более-менее членораздельно, натягивая ассоциации-шаблоны на пространство романа в попытке хоть как-нибудь концептуально его описать, то язык «Ада» — это невыразимая полнота жизни, сама жизнь.

Струнки, ворсинки, сосочки, рецепторы — все работает вхолостую. Авторское «я» здесь настолько огромно, что нельзя его описать, зафиксировать, сделать экстракт. Ни деталью, ни символом, ни мазком его не поймать, Захар «все» и «ничто» одновременно. Интонации, структура повествования, сюжетные изгибы — это едва заметный поворот головы, глубокий вдох, блеск глаз.

Автор нас успокаивает, мол, это роман, иллюзия, фантазия, фантасмагория. Для нас — да, для тысяч погибших в Донецке и Луганске, для их родственников, детей, жен и друзей — наоборот. Это полнокровная история их беды, хроника их побед и трагедий. Ну нет, не так: это хроника нашей гордости и нашего горя (если люди Донбасса позволят нам хоть постоять рядом с ними, исполинами).

Книга писалась чуть больше месяца, и это лучшее, что у нас есть сейчас. Сколько ни искала, не нашла ни одного сколько-нибудь схожего по силе, простоте, нежности и любви. Нас разменивают, убивают, не замечают, нас, червей, мы в глубине. Заступись за нас.

 

 

Наталия Курчатова, 21.04.2019

Прочитала новую книгу Захар Прилепин (Zakhar Prilepin), хотя времени нет, заводы стоят, срочные редактуры, читаю только по работе. Но очень уж хотелось получить ответы на некоторые вопросы, которые человеку иногда задавать не очень удобно по той простой причине что ты не знаешь вправе ли он тебе на них ответить. 

Должна сказать что в книге Прилепин на многие подобные вопросы действительно отвечает — пусть и в художественной форме. 

В этом смысле книга не просто бесстрашная, она вообще без башки. 

Все, кто пишут про донбасскую войну, знают что эта тема сродни минному полю — можно более-менее бестрепетно топтаться на тяжелых противотанковых минах глобальных вопросов: вернется ли Донбасс на/в Украину, каков секретный план и кто кого в конечном итоге доведет до Киева, но на конкретике подорвешься только так. 

У Прилепина в книжке минимум общих рассуждений, сплошная кровоточащая фактура. 

В литературном смысле это тот самый жанр художественного свидетельства, который в последнее время часто противопоставляют измышленным текстам. То есть книга в тренде еще и по формальным признакам. Но это существенно для исследователей литературы, для читателя будет важно другое. 

Перед читателем разворачивается яркая история ватаги пассионариев во главе с Главой — Александром Захарченко, который напоминает одновременно Стеньку Разина, Ермака, целый ряд героев Гражданской, с любой причем стороны — от раненого Щорса до Каппеля, ну, а ближе всего — руководителя одной из партизанских республик хоть Гражданской, хоть Отечественной войны; кто не знает, были целые области в тылу у немцев, где над сельсоветами не спускался красный флаг. В городке Дятьков на Брянщине даже работали предприятия, Дом культуры и кино, издавалась партизанская газета. 

При целом строе исторических параллелей поперечной нитью идут отличия этой конкретной войны: во-первых, как бы кому-то ни хотелось так представить, это не война на истребление. Противника автор называет не иначе как «наш несчастный неприятель», ВСУшники, завидев разведчика из местных, сообщают в канале, который заведомо слушают в бате ДНР — «Дед, я тэбэ бачу… минуту тебе даю, шоб сховатися». Обе стороны озабочены тем чтоб не прилетело по «мирняку» — только наши этим озабочены всегда, а «несчастный неприятель» — в зависимости от. Промежутки между боями заняты своего рода рыцарскими пирами — пьянками у кого-то в гостях или посиделками в ресторане «Пушкин». 

Мне в этой картине остро не хватает того самого «мирного населения» — об этом я говорила Захару и в Донецке, на что он честно ответил что занимается здесь делами военными, а для помощи людям есть фонд. 

Фонд Прилепина действительно помог и помогает многим, как-то по моей личной просьбе он мигом перевел девушке денег на операцию, но в книге мирное население существует в основном в двух качествах — жертв и союзников. Этот взгляд кого-то покоробит, но это взгляд честный. 

Вообще характерное авторское самолюбование, которым Прилепин раздражает столь многих, в этой книге мутирует в жесточайшую рефлексию, самоиронию и даже скепсис. «Некоторые не попадут в ад» — вообще наверное самая рефлексивная книга Прилепина, и если кто-то видит в авторе Хлестакова или Мюнхгаузена, то это потому что он сам себя таким образом показал. 

«На Донбассе жило и молча тянуло лямку великое множество людей, которые были несравненно храбрей меня и куда лучше знали военное дело. Которые свершали немыслимые подвиги и и не всегда получали за свершенное награды и благодарность… Я никогда не смогу так жить и так умирать. Рядом с ними я — пыль земная.» 

Это ответ на один вопрос — о прилепинском «пиаре». Но автора по праву гораздо больше занимает вопрос другого порядка. 

Когда я в первый раз ехала в Донецк, накануне вечером меня в Питере подвозил таксист — ветеран обеих чеченских, специалист по минно-взрывному делу. «Я думаю о Донбассе постоянно, — признался он. — Но я никогда не стану принимать участия в братоубийственной войне.» 

За всей военно-рыцарской бравадой Прилепина скрывается то же самое осознание. Посидели в ресторане, потом поехали и убили несколько наших несчастных неприятелей — то и дело в ужасе повторяет он. То, что несчастные неприятели сами пришли и накидали кондиционеров по жилым домам, если и служит оправданием, то лишь эмоциональным и лишь на мгновение. 

Мне кажется, именно это осознание и эта скорбь, этот личный ад когда-нибудь зачтется автору и его товарищам, всем, взявшим на себя грех жизни и д е я н и я (а могли бы целовать любимых, поливать огород) на пороге ада другого. 

И некоторые, туда, действительно, не попадут. 

Писано в Вербное воскресенье, на шестом годе братоубийственной войны

 

 

Алексей Яковлев, 21.04.2019

Это не рецензия. На эту книгу, уже написано множество блистательных рецензий. Написали их умные люди, имеющие непосредственное отношение к литературе, по сравнению с которыми, я просто, безнадежный дикарь.

Поэтому, умничать не стану, лишь выскажу личное впечатление.

Книга моментально захватывает и не отпускает. Ни во время чтения, ни после. О ней всё время думаешь.
Особенно, после прочтения последних страниц. (Хочется их стряхнуть, как тяжёлый морок. Но, как?)

Главный парадокс, (о котором, кажется, ещё никто из литературоведов не упоминал): роман-фантасмагория, априори, не претендующий на правду, содержит почему-то, именно — её. Степень откровенности — на грани отчаяния. Нет. За гранью.

(Обычно-то, всё наоборот. Когда вам говорят, «а вот, сейчас, котятки, я расскажу, как всё было на самом деле», как правило, это всегда — полуправда. Манипуляция. Или вообще, ложь. А тут, автор сам с порога заявляет, мол, буду врать, выдумывать, всячески наворачивать и паясничать, ведь, фантасмагория, же!)

Но я читаю, и мгновенно узнаю каждого персонажа. Потому что, со многими из них — знаком лично. А если не лично, то как минимум, заочно. 
Многие донбасские места, в которых происходит действие романа, оставили пыль и на моих ногах. Знакомые топонимы, знакомые тропинки. Мы ели из того самого казана, за тем самым столом с клеёнкой. 
Перед глазами лица не просто бойцов, а именно — тех самых бойцов.

Необычное ощущение. Я такого никогда не испытывал.

В общем, читайте, ребята и девчата. Мотайте на ус. Сопоставляйте и думайте. Эта книга, явно написана не только для того, чтобы просто оставить память. Нет. Это чтобы мы с вами — думали. И в результате, поняли нечто очень важное. Поняли именно сейчас.

Ну, а так-то, фантасмагория, чего уж.

 

 

Леонид Юзефович, 22.04.2019

Читаю новую книгу Захара Прилепина «Некоторые не попадут в ад». Еще не дочитал, но вчера здесь, в Питере, уже поговорил о ней с одним умным человеком.

Он мне сказал: «Вы любите Прилепина, поэтому видите в его книге то, чего там нет».

«А вы его не любите, поэтому не видите того, что в ней есть», — хотел я ответить, но по своему обыкновению промолчал.

Напишу, когда дочитаю, подумаю и пойму, что нужно сказать, чтобы не лукавить и быть предельно точным в формулировках. Не сумею понять, значит не напишу.

Но скажу уже сейчас: Захар, вы правильно поступили, что взялись за эту книгу. Она отлично написана, яркая, иногда нарочито циничная, иногда горькая и печальная. Мне кажется, со временем она сделает лучшую из доступных литературному тексту карьер — из «романа-фантасмагории» превратится в исторический источник. Тогда ее издадут в какой-нибудь солидной серии, со строгим академическим предисловием, в меру раскованным послесловием, индексами и комментариями. 

А пока — цитата:

Я рассказал Шаману (бывший спецназовец, боец прилепинского батальона, поклонник Гребенщикова. — Л.Ю.), как Гребенщиков поет в Киеве «…до счастья было рукой подать, но все испортили сепаратисты», и зал воет от восторга, — Шаман подумал минуту и сказал: «Не знал. Неожиданно. Включи еще раз „Теперь меня не остановить“, хорошая песня», — мы ехали в машине, мелькали донецкие виды; больше этим вопросом мы не огорчались; Гребенщиков так и пел время от времени в машине, в том числе про сепаратистов, которые вечно все портят; но втайне я думаю, что Шаман больший буддист, чем некоторые.

 

 

Купить книги:

               

 

Соратники и друзья
Сергей ШаргуновНовая газета в Нижнем Новгороде Нижегородская люстрация

На правах рекламы: