Прилепин мне многое объяснил

Дмитрий Лавров

Захар Прилепин, начинавший свою карьеру как журналист. Первые его публикации можно найти в газете «Лимонка». Он стремительно поднялся на литературный Олимп и на данный момент является одним из самых известных русских прозаиков.

Корни его прозы, исходят из традиций русской почвенной литературы. В прилепинских текстах можно выявить преемственность идей Л. Леонова, В. Распутина, В. Шукшина и ряда других авторов этой плеяды. Дмитрий Быков сравнивает его творческий метод с методом Максима Горького.

«Прилепин — здоровый жизнерадостный человек и писатель, продолжающий все то лучшее, что было в советском обществе. Вместе с коллегами он возвращает в литературу демократические и гуманистические традиции». — утверждает Дмитрий Львович. Нижегородский писатель практически сразу приобрел известность в литературном сообществе современности. Его роман «Патологии», повествующий о чеченской войне, был мгновенно замечен и оценен различными литературными критиками в качестве «нового слова» в жанре современной литературы. Именно «Патологии» можно считать возрождением классической военной прозы, отцами которой являются Василь Быков, Константин Симонов, Юрий Бондарев.

В тексте использован достаточно острый лингвистический инструментарий, разворачивающий перед нами реалистичную и от того еще более ужасную панораму чеченской войны. Параллельно книга правдиво описывает будничность и обыденность происходящего процесса. История, рассказанная в романе, подкупает своей честностью, открытостью и прямолинейностью языка, что усиливает эффект воздействия, делает читателя соучастником происходящего и дает понимание того, что автор сам принимал участие в описываемых событиях, причем в должности командира отделения «ОМОН». Из этого можно сделать вывод, что Захар, в отличие от своих молодых собратьев по перу, взахлеб пишущих о том же самом, не понаслышке знает изнанку военных командировок. Все эти факты, безусловно, играют свою определяющую роль в построении прилепинских текстов. Вторая заслуга этого прозаика, как автора современной литературы, состоит в том, что он, обратившись к корням русского почвенничества, показал нам новый социальный тип личности. Уже в ранней прозе Захара можно разглядеть появление нового архетипического героя нашего времени, который позже наиболее ярко проявится в нашумевшем романе «Санькя».

Именно этот молодой парень из легенды о нацболах представляет собой наиболее яркий пример потерянного поколения девяностых.

Например, Андрея Рудалёв говорит: «Это поколение, выросшее на обломках некогда великой страны. Период начального накопления капитала прошел, все разобрано и прибрано к рукам. Молодым людям остается в лучшем случае сделать карьеру какого-нибудь менеджера среднего звена. Если говорить штампованным языком, целый пласт молодых людей, полных энергии, оказался на обочине жизни, но это отнюдь не аутсайдеры, не безликие, уныло бредущие тени. Общество их отторгло, оно заставляет играть по своим правилам, ходить на бессмысленные выборы. Оформившаяся элита навязывает свою систему ценностей, свое мировоззрение. Уже сама попытка вырваться из этого тотального смога, очнуться от непрекращающегося гипнотического сеанса — шаг решительный и смелый, говорящий о большом достоинстве личности. Личности нового формата, зарождающейся на сломе эпох, гибели и зарождении цивилизаций, сформировавшейся сквозь хаос и анархию безвременья». С уверенностью можно сказать, что большая часть молодых людей, выросших в девяностые годы могло предельно чутко ощутить на себе всё выше написанное. А, значит, роман Прилепина «Санькя» — это, в первую очередь, книга не о революции и «Русском Бунте», но о возвращении к утраченным традициям прошлого и осознанию себя как части единого звена в контексте русского исторического и культурного пространства. И глубинные метафизические смыслы её лежат не в пространстве основного текста, а находятся далеко за его пределами в обширнейшем сегменте мистического босхианского мироустройства.

Именно поэтому в романе огромная часть отведена воспоминанием Саши, в которых оживает деревенская тишина, бабушка, умерший отец. Главный герой, не склонный к рефлексии, однажды задает себе главный вопрос: «Кто я такой?», и, находя на него ответы, постепенно понимает, что слова «род», «родина» и «родня», по сути, однокоренные и неотделимые друг от друга понятия. Все выше перечисленные мотивы можно отыскать непосредственно в тексте произведения, прибегнув к прямому цитированию.

«Так до меня дошло быстро: семнадцать стариков — сего ничего. Нас всех можно в эту избу усадить — вот те и вся история… Мы-то в юность нашу думали, что дети у нас будут, как сказано было, — не познавшие наших грехов, а дети получились такие, что ни земли не знают, ни неба. Один голод у них. Только дурной это голод, от ума. Насытить его нельзя, потому что насытятся только алчущие правды». В мыслях Саши тишина звучит, новый завет, оставленный нашему поколению. Главный герой на протяжении всего романа осознаёт себя звеном в социально культурном контексте всей нашей многовековой истории, за которую он лично несёт непосредственную ответственность. Всё в пространстве данного исторического процесса ему близко и понятно, и все мы: мёртвые, живые, народившиеся — все ему братья и ровня, потому что по одной земле ходим, а к ее наследию следует относиться бережно. Важно отметить, что это чувство ответственности ко всему происходящему четко и планомерно выражается во всем метафизическом хронотопе романа. И все сказанное сам Захар Прилепин формулирует в нескольких лапидарно-запоминающихся строчках: «Если ты чувствуешь, что Россия тебе, как у Блока в стихах, жена, значит, ты именно так к ней и относишься, как к жене. Жена в библейском смысле, к которой надо прилепиться, с которой ты повенчан и будешь жить до смерти. Блок это гениально понял — о жене. Мать — это другое — от матерей уходят. И дети другое — они улетают в определенный момент, как ангелы, которых ты взрастил. А жена — это непреложно». Этой мыслью проникнута вся повествовательная канва произведения. Например, воспоминание об умершем Санькином отце можно интерпретировать как чувство горечи от распада Советского Союза, «детьми» которого, так или иначе, является наше поколение. Самым важным отрывком в романе является сцена похорон, в которой главный герой, пробираясь сквозь декабрьскую вьюгу, тащит за собой гроб с телом покойного отца. Анализируя смысловой посыл этого фрагмента, можно предположить, что метафорически он отсылает читателя к смуте девяностых годов, когда традиционные консерваторские ценности оказались похороненными под руинами Великой Империи, а позднее окончательно забыты в силу их невостребованности. Стоит отметить, что Захар Прилепин поистине виртуозно передает социальную и духовную атмосферу девяностых, когда русский народ пребывает в «декабрьской стуже» и лицезрит торжественное погребение советских идеалов, испытывая горечь невосполнимой утраты и понимая, к чему это приведёт. Литературный герой Прилепина, Саша Тишин, во многом похож на киногероя Данилу Багрова. Они настолько близки друг другу в плане интроспективного осмысления жизни, что могли бы быть братьями. Братьями даже не по крови, а по родственности суждений и четкому пониманию того, что слова «родина», «род» и «родня» — не пустые звуки, а нечто более важное, обязывающее к определенной ответственности.

Своим творчеством Захар Прилепин во многом возродил интерес к истинно традиционному национальному русскому литературному наследию, что сложно переоценить. Его Россия вскормлена текстами Шолохова, Горького и Проханова и пребывать в ней зябко и холодно, но в деструктивных социокультурных процессах автор все же видит надежду на лучшие времена.

 

Андрей Рудалёв

Многие прекрасные деятели сформировали свою позицию по отношению к литератору Прилепину. Ну, проза еще куда ни шло, но публицистика — дичь и жеребятина. До «Письма товарищу Сталину» он еще был вполне себе милым человеком, а после сошел с ума и стал «пособником террористов» в Новороссии.

Людям нужны однозначные решения в стиле «или-или».

В дебютном романе Захара «Патологии» главный герой Егор Ташевский вспоминает как в детстве просил отца нарисовать картину битвы. Там был мужик-ополченец в разодранной рубахе, который поднимает на вилы врага. После этой картины отец нарисовал другую — горячего русского города, враг пил из чащи, князья лежали связанными. Чем это не горящие города Новороссии, где у Захара родня — та сама огромная семья из считалочки Данилы Багрова?

То есть Прилепин был таким всегда. Все это ему перешло от отца. Это коренное, родное, что составляет генетический код русского человека. Это он передает и своим детям, рассказывая им о Пересвете.

Видеть в нем что-то другое — мимикрию, приспособленчество — это тоже самое, что и воспринимать фильм «Брат» просто за прикольный и чудаковатый боевик.

Хотя в тех же боевиках… Взять старичка «Рембо». Преданный своими Джон в финале говорит, что за страну жизнь отдаст, не то, что не ненавидит ее. Хотя, вроде как должен люто ненавидеть. Кто-то это услышал? В какую современную мещанскую логику встраивается такая позиция? Ведь многие за фейк про уборщицу «Газпрома» готовы ненавидеть страну и презирать все с ней связанное.

Вспоминайте лучше о том, что вы хотели, чтобы ваш отец нарисовал в детстве. Без этого рисунка какая-то безотцовщина получается. Отсюда и бесконечное нытье…

 

Алексей Никишин

Побывал на встрече с Захаром Прилепиным в омской библиотеке Квартал 5/1. Была у меня такая журналистская и человеческая мечта — пообщаться с ним хотя бы в подобном массовом формате. В итоге — живое ощущение от разговора с умным и талантливым собеседником. Из серии, о чем потом рассказывают внукам. Восприятие литературы очень субъективно. Но мне кажется Прилепин войдёт в историю русской литературы уже тем, что написал важнейший роман о 90-х — «Санькя». Это пронзительнейшая книга о проклятых русских вопросах, русских мальчиках, поисках русского Бога, если хотите. Меня она, как другая книга — Владимира Ильича Ленина — глубоко перепахала. После прочтения поселив внутри выжигающее чувство стыда за то, что я в то время, о котором идёт речь в романе и ещё раньше, в конце 80-х — начале 90-х, легко и даже с удовольствием променял страну на колбасу, жвачку Турбо и батончик Сникерс. Предал, иначе говоря. А тут узнал, что можно было не предать, и были люди, которые не предали. Поверьте, так впечатлить литературой сорокалетнего мужика, к тому же окончившего филфак, то есть имеющего опыт чтения большого количества классных текстов в короткий промежуток времени, может только очень одаренный писатель.

 

prilepin.livejournal.com, 17.01.2017

Получил такое письмо. Не вижу никаких причин скрывать его от вас. Как много в мире добра и чуткости.

«Попалась мне на днях ваша фотография с грустно-уставшими глазами,
и подумалось мне, что на хлипких правах имеющего с вами одностороннюю квантовую сцепленность (по схожему принципу вашего одностороннего водного перемирия с ВВП), образовавшуюся в силу того, что вы занимаете место моего настольного публициста, сделала осторожное допущение о том, что выразив вам мою признательность за ваше творчество и гражданскую позицию, могу тем самым послужить вам разовым источником позитивных эмоций, хотя уверенна при этом, что генерируемая вами самим витальная энергия является для вас неиссякаемым автономным блоком питания для черпания таковых, как, впрочем, и дающая ему дополнительную мощь — постоянная и искренняя поддержка ваших близких, друзей и единомышленников. Но с учетом того, что вы успеваете делать, и какое огромное количество энергии вы, должно быть, затрачиваете, возможно, и разовые её источники не станут лишними.

Собственно сказать мне вам хочется, что мне ужасно нравится, когда:
— мои невысказанные мысли почти или в унисон звучат с вашими высказанными (и лестно);
— вы с непримиримой прямолинейностью и остроумием отстаиваете свои убеждения;
— в ваших словах звучит убеждающая и других вера в созидательные качества нашего народа (как в одном из постулатов Ф. М. Достоевского: „Мерило народа не то, каков он есть, а то, что он считает прекрасным и истинным“);
— вы со свойственной вам деликатностью категорично противопоставляете свои идеалы маститым обладателям либеральных мундиров;
— и когда вас за что-либо из вышеперечисленного, или же не упомянутое мной, награждают такими шикарными эпитетами, как „мифический, демонический русский бес“… (и горделиво).

Или вот еще, что доставляет радость и, честно говоря, умиляет:
— как вы с безоговорочной симпатией называете Э. Лимонова Дедом;
— ваш светлый образ любящего Мужа и чуткого Отца;
— отсутствие в вас позы и хамелионских замашек;
— как вы увлеченно-покорно черпаете из опыта своих великих предшественников-литераторов и, не рассчитывая на особую признательность за это со стороны широкого читателя, ретранслируете его в своих книгах и статьях…

Ещё сказать, как я вам благодарна за вашу многофункциональную работу в ДНР и близость к А. Захарченко. И кажется мне, что такая серьезная вы для него, человека в невообразимо трудной ситуации и с чрезмерной мерой ответственности, моральная и идеалистическая опора. И даже порой эта лихость и бесшабашность в ваших с ним поступках, как-то — празднование вашего дня рождения на передовой, вызывающая у меня чувство тревоги за вас, кажется просто мило-озорной (действительно, с, по-мушкетерски, главенствующими при этом высокими понятиями о чести, неистребимой верой в удачу и как следствие этого — высоким уровнем беспечности, и все оно вмещается в лаконичное Партоса: „я дерусь, потому что дерусь“). А серьезно если, — столько мне представляется, у вас с ним общего, начиная от возраста и некоторого внешнего сходства (открытость взгляда в этом ряду); продолжая общностью представлений о порядочности, долге, etc. — и низкого порога чувствительности к подлости, лицемерию, скудоумию etc., заканчивая отношением к своему Делу и своей Семье. Вы как два Титана-Ретрограда держите над собой и над всеми прочими ковчег непреходящих, неизбывных человеческих ценностей, не позволяя никому их попирать и вызывающе смело их манифестируете, собирая вокруг себя далеко немаленький круг ваших сторонников.

Еще сказать, что любуюсь вашим кругом общения, который вы через свои передачи делаете на время и моим, бывает и что, благодаря им же, открываю для себя порой Кого-то очень интересного, не привлекающего моего внимания прежде. А, иногда, испытываю и некоторый оттенок зависти (ну, все-таки он светлый), к вашей возможности непосредственно общаться с такими нашими современниками-гениями, как Э. Кустурица. И ясное дело, что посредством таких, дарованным вам самому встреч, вы заслуженно „привлекаете к себе любовь Пространства“ (Б. Пастернак), прежде всего культивируемым вами чувством благодарности к Жизни и вашей неустанной конструктивной деятельностью.

И хоты вам не надо от Жизни ничего для себя, но всё же, желаю вам, чтобы Она и впредь заполняла все ваши свободные валентности исключительно желаемыми для вас людьми и событиями. Или так: пусть в вашей жизни Реальность по сказочно-доброму переплетается с несколько другими, полузакрытыми нашему пониманию категориями, помогая расставлять правильные акценты в обыденной жизни, и расширяя границы сознания, как в завораживающих фильмах нашего Э. Кустурицы, где окружающий мир как-то очень обыденно, само собой теряет устойчивые формы, с легкостью перетекает в не менее саморазумеющуюся ирреальность, и при этом, независимо даже и от драматичности происходящего (что вовсе и не обязательно), не диссонирует с лейтмотивом Веры во все Светлое и Доброе и Одаренное (каков Эмир и сам), и в которых вместо подражательности прописным чувствам, одним лишь наитием распознаются ускользающие от анализа тончайшие идеи и состояния, полные между тем значения, как диалоги Платона или монологи Заратустры Ницше.

И прошу вас воспринимать все серьезно сказанное мной, особенно, если оно покажется вам сверх меры субъективным, беспроигрышным способом — с улыбкой».

Поклон Вам, добрый человек. Это был подарок.

Купить книги:

               

 

Соратники и друзья
Сергей ШаргуновНовая газета в Нижнем Новгороде Нижегородская люстрация

На правах рекламы:

для развития ребенка логопед-дефектолог в волгограде