Неудобный Прилепин

Ну вот, скажут, опять про него. Сколько можно?!

Но что делать, если критики своими статьями об этом писателе вынуждают спорить с ними. Удержаться не могу.

Оставлю в стороне исступлённое внимание к Захару Прилепину (главным образом, к его фигуре, а не к его текстам) Михаила Бойко – думаю, что в конце концов Михаилу ответит кто-нибудь на страницах родного ему «НГ-Ex libris», – а остановлюсь на опубликованной в нашей газете статье Николая Крижановского «Такие «пацанские» рассказы» (номер от 25 сентября 2009) и на диалоге двух критиков Сергея Белякова и Андрея Рудалёва «Феноменология Прилепина» («Литературная Россия», 2009, № 23).

Николай Крижановский разбирает книгу рассказов Прилепина «Ботинки, полные горячей водкой. Пацанские рассказы» и приходит к выводу: «Судя по сборнику, Прилепин-писатель теряет русское, коренное, знакомое и близкое ему с детства. Традиционное, подсознательно-христианское, заложенное родителями и родителями родителей, стирается в его творчестве. Писатель уходит от православного идеала, от русского и от России. Уходит всё дальше». А Сергей Беляков, прочитав ту же книгу, замечает, что Прилепин «как писатель перестал развиваться. Сравни первую главу «Патологий» с рассказами из его последнего сборника. Это ни в коем случае не регресс, но стагнация».

Напомню, что роман «Патологии» был напечатан меньше шести лет назад. Между ним и «Ботинками...» были ещё две книги – роман «Санькя» и «роман в рассказах» (на самом деле сборник рассказов и стихотворений) «Грех». Все четыре книги написаны одним автором, но совершенно по-разному; по-разному показан в них сегодняшний молодой человек, по-разному передано и восприятие им своей родины, земли, своей собственной жизни... О стагнации можно было бы говорить, если бы Прилепин выпускал вариации тех же «Патологий», но сравнивать этот роман со сборником «Грех», или «Санькой», или «Ботинками...» бессмысленно. Все они разные.

Андрей Рудалёв предлагает рассматривать «Пацанские рассказы» «в качестве промежуточного этапа» и к достоинствам их относит то, что они «созданы на одном порыве, и эта энергия, эта эмоция отлично зафиксированы в книге».

 

На мой взгляд, «Ботинки...» куда более цельная книга, чем «роман в рассказах» «Грех». И, видимо, эта цельность напугала Николая Крижановского и заставила ударить в набат – написать большую горячую рецензию, главной темой которой стала потеря Прилепиным русского, коренного, знакомого и близкого ему с детства.

 

Оспаривая эту мысль, хочется, во-первых, отметить, что время действия в большей части рассказов сборника – 90-е. Время сложное, страшное, переломное, яркое и жуткое. Оно породило и сложные фигуры, которые показывает нам Прилепин в «Ботинках...»: настоящего героя того времени Славчука и так и не дождавшуюся своего принца Лилю («Славчук»), одновременно кровожадного и благородного Примата («Убийца и его маленький друг»), братика и Рубчика, этаких Бима и Бома, шагающих по проволоке без страховки («Пацанский рассказ», «Блядский рассказ», «Собачатина»), сделавшего всё, чтобы о нём забыли, рок-героя 80-х Михаила («Герой рок-н-ролла»), непутёвых сестёр рассказчика («Бабушка, осы, арбуз»). «Все умерли, – подводит итог рассказчик в предпоследней вещи сборника. – Кто не умер, того убили. Кого не убили, тот добил себя сам». И даже один из немногих физически существующих, герой рок-н-ролла Михаил, оживает лишь изредка, на час, а потом признаётся: «Я устал, ребят».

Сам рассказчик – сквозной герой «Ботинок...» – в этих рассказах о 90-х самый младший, он больше наблюдатель, а не действующее лицо. Он действует позже, в 00-е. И эти нулевые пытаются его поймать, задушить.

Прочитав впервые рассказ «Жилка», несколько лет назад напечатанный в журнале «Наш современник», я не понял, в чём там собственно суть. Перечитав, кажется, разобрался; помог отзыв Гюнтера Грасса, помещённый на обложке книги: «Рассказ «Жилка» Захара Прилепина – это очень поэтичный текст. Герой рассказа изолирован от мира («чужой как метеорит»), и эта дистанция с миром – самое сильное, что есть в рассказе».

Герой «Жилки», поссорившись с женой (она называет его жестоким, безжалостным, чёрствым, ледяным), выбегает из квартиры, а потом звонит ей, может быть, чтобы помириться, но слышит в ответ, что в квартиру ломятся «в штатском и в форме». Автор не описывает, чем занимается его герой, лишь обозначает устами героя: «Я занимаюсь революцией». Главное в рассказе происходит тогда, когда герой катается по кругу на троллейбусе, выбирая, что ему делать дальше. Он понимает, что «в штатском и в форме» – это не шутки, да и мы знаем, что случается с некоторыми занимающимися революцией... В троллейбусе он уже не совсем на этом свете, не в этом мире; он смотрит на происходящее за окном словно из другого измерения, прокручивает в голове свою жизнь. Да, прав Грасс, самое сильное в рассказе – «дистанция с миром».

Николай Крижановский увидел в «Жилке» следующее: «...Главный герой – бездетный родитель. Он знает, «что такое ладонь сына и дыхание дочери», но вспоминает о детях лишь единожды. Зато весело матерится, ругается с женой, хорошо и часто выпивает. Он яркий лидер: водит за собой «страстные, бесстрашные колонны пацанвы». И ещё он замечательно засматривается на девушек».

Ну, засматриваться на девушек будет даже умирающий мужчина, такова, к сожалению или к счастью, мужская природа. А вот о детях герой вспоминает скупо, по-моему, потому, что о них человеку, находящемуся уже не совсем здесь, вспоминать слишком больно; он вспоминает о Хамасе, похоже, настоящем своём друге, которых, как кажется, пока дружишь, за всю жизнь не может быть больше одного; вспоминает о жене, с которой когда-то: «Мы лежали лицом к лицу, переплетённые руками и ногами, щека ко лбу, живот к животу, лодыжка за ляжечку, рука на затылке, другая на позвонке, сердце в сердце. Мы так спали всю ночь, из ночи в ночь, месяц за месяцем. Если б нас решили разорвать, потом бы не собрали единого человека.

Спустя годы, быть может, несколько лет, уставшие, измученные жизнью и суетой, мы стали отдаляться. Нам становилось тесно, душно, дурно. Только прикасались руками, лодыжками, иногда обнимались – вернее, я обнимал её, – но она отстранялась во сне, уставшая, почти неживая. Я помню это ночное чувство: когда себя непомнящий человек чуждается тебя, оставляя только ощущение отстранённого тепла...».

Приходит на память давнишний уже прилепинский рассказ «Ничего не будет», где описывалось безграничное и бесконечное семейное счастье, разрушить которое может лишь физическая смерть. Например, гибель героя в автомобильной катастрофе. Но вот оказалось, что разрушить счастье способна «жизнь и суета». А это куда трагичнее, по-моему, вылетевшей на перекрёсток фуры.

Страшно прийти к осознанию: «Потом, много лет спустя к словам «я люблю тебя» всегда начинает крепиться подлое «но». Я люблю тебя, но. И я тебя люблю. Но... <...> Но ты слишком часто обижал меня. Но ты слишком много оскорбляла меня».

Но – счастье-то у героя «Жилки» было, и он, готовясь пойти к тем, что «в штатском и в форме», говорит себе: «Мне нечего терять, у меня всё было, и никто этого не отберёт», и даже благодарит Господа.

В финале судьба смеётся над героем: «в штатском и в форме» уходят, у подъезда ему встречается отпущенный фээсбэшниками Хамас, а вечером герой опять ругается с женой. «Жизнь и суета» продолжаются. И как не настраивай себя на нежность, всепрощение, чем занимается герой последнего в книге рассказа «Дочка», это не поможет. Или поможет на час-другой из сотен и тысяч, составляющих жизнь...

Николаю Крижановскому не нравится слово «пацаны». Он цитирует лингвистов, которые объясняют, что «пацанская культура обладает рядом особенностей, которые отчётливо противопоставляют её культуре носителей русского литературного языка». Но что ж делать, что в народе за такого рода молодыми людьми закрепилось именно это слово. Суть их не меняется. В русских сказках, например, действуют добры молодцы – они быстро живут, ищут подвигов и глупо складывают головушки...

«В нашей стране в последние пять-семь лет заметен дефицит мужественности. Это просто в глаза бросается, – констатирует Сергей Беляков, выдвигая свою версию популярности Прилепина. – Бритоголовые братки перестреляли друг друга в девяностые, освободив землю для поколения бесполого офисного планктона».

В книге «Ботинки, полные горячей водкой» Прилепин и пытается показать трагедию если и не братков (братки на то и братки, что у них система), то пацанов, которых выкашивает жизнь. И, в сущности, неважно, какое на дворе десятилетие – и сегодня предостаточно пацанов гибнет или лихо и неосознанно, играя в приключения, ищет гибели, подобно героям развесёлого и в то же время жуткого «Пацанского рассказа».

«Россия, – пишет Николай Крижановский, – из которой, как мы помним, пришёл Прилепин, в «пацанских рассказах» – это обезверившаяся страна, с напрочь забытым прошлым, с пацанским, полууголовным, похотливо-пьяным настоящим и опошленным будущим». Он призывает автора этих рассказов и нас, читателей, обратиться к классике, цитируя «знакомого священника»: «Русскую классику надо знать, потому что она хранит подлинные идеалы русского народа. Придёт время восстановить их» и критика Юрия Селезнёва: «...Народ был не только молчаливым вдохновителем русского искусства, он был истинным героем литературы, её нравственным центром».

Да, эти цитаты справедливы, но если рассматривать русскую классику таким же строгим взглядом, каким рассматривает книгу Захара Прилепина Крижановский, то можно прийти в отчаяние и заявить, что классики «теряли русское». Они написали про русский народ (то про какую-то его часть, а то и про весь целиком), про Россию тоже немало страшного, обидного. И Пушкин, и Лермонтов, и Гоголь, Тургенев, Достоевский, Некрасов, Толстой, Писемский, особенно любимый почвенниками Лесков, Чехов... В ставших классикой повестях Распутина 60 – 70-х годов тоже главный мотив – распад, гибель, потеря главного, а светлое, надёжное тлеет лишь в воспоминаниях, которым нельзя полностью доверять, так как воспоминания не могут быть абсолютно достоверны. Не случайно, наверное, самый чистый распутинский образ – Настёна из «Живи и помни» – это авторское воспоминание; представить её не в 1944, а, скажем, в 1974 году невозможно...

 

Делать вывод, что Прилепин «уходит от православного идеала, от русского и от России» на том основании, что герои сборника «Ботинки...» – пацаны (как ни крути, часть русского народа), что «вместо Родины в рассказах «наша замороченная держава», что «православие становится прибежищем неудачников», так же примитивно и даже нелепо, как объявлять Достоевского после «Записок из мёртвого дома» клеветником на русский народ, Лермонтова после строки «прощай, немытая Россия» – врагом России, а Есенина за рифмы на стене Страстного монастыря – врагом христианства.

 

«Самый отвратный рассказ, – пишет Николай Крижановский, – «Смертная деревня» – написан в лучших традициях западноевропейских представлений о русском народе – кровожадном, мерзком чудище, стране людоедов, барыг и сумасшедших уродов».

На мой взгляд, этот рассказ просто самый слабый в сборнике (язык словно из «страшных» рассказов Куприна), но ничего отвратного я в нём не увидел. В России есть деревни убийц, это ни для кого не секрет, но, что страшнее, во многих обычных (если их можно так охарактеризовать) деревнях живут семьи убийц, и вокруг все знают, что они убийцы, но относятся к этому как к природному явлению, единственное, что предпринимают – стараются не давать повода себя убить...

И ещё – а что такое «западноевропейское представление о русском народе»? В таком случае, каким должно быть восточноевропейское или южноамериканское представление о французском народе, если мнение определяется литературой? Кто там у французов? – Гюго, Бальзак, Золя, Гюисманс, Селин, Сартр, Камю, Уэльбек. Сплошные клеветники! А англичане что про свой народ понасочиняли и продолжают сочинять!..

В последнее время Захара Прилепина стало модно обвинять в двух вещах. Во-первых, в самолюбовании, манерности, нарциссизме, во-вторых – в небрежности стиля, «просчётах и оплошностях».

Что касается манерности и т.п. «Разбирать «Ботинки, полные горячей водкой» не хочется, – заявляет Сергей Беляков в диалоге с Андреем Рудалёвым. – <...> чем, скажите на милость, может привлечь этот претенциозный опус? Рассказ о том, как трое приятелей упиваются собственным талантом, успехом? «Влюблены в себя и пользуются взаимностью». Что он хотел сказать читателю? «Посмотрите, какой я замечательный, какой талантливый, какой умный, какой красивый»?».

 

Лично я не могу точно объяснить, о чём этот рассказ, но мне он показался очень сильным. Впрочем, большинство текстов Прилепина при их внешней простоте на самом деле не так просты и одномерны. В этом плане я согласен с наблюдением Андрея Рудалёва: «...Позиции плодятся диаметрально противоположные: люблю/не люблю, нравится/не нравится. Хотя по-настоящему серьёзных аргументов ни с одной стороны высказано не было. <...> Рассказ «Ботинки, полные горячей водкой» <...> именуется то самым слабым в книге, то, безусловно, центральным. Почему? Да так на душу легло, зацепило».

 

Рассказ этот, по-моему, о дружбе, которая, вопреки желанию главного героя, не может быть безоблачной. По всему рассказу тёмной тенью проползает огромное, правда, не обозначенное «НО», то же самое «НО», что отравляет любовь героя «Жилки» и его жены (и миллионов других пар, «измученных жизнью и суетой»). «Было у меня два друга, белоголовый и черноголовый». Так начинается рассказ. А дальше – цепь заложенных в подтексте «НО». И эти «НО» в конце концов лишают героя обоих друзей, а он совершает глупый, не свойственный вообще-то героям Прилепина поступок: просит официантку принести ему горячей водки и поливает ею жмущие ботинки. Его босиком выставляют из кафе... Впрочем, это моя трактовка и, как, перечитав этот абзац, вижу, довольно примитивная – в настоящей прозе всегда множество необъяснимых нюансов, полутонов.

Да, герои Прилепина не тихие, прибитые человечки. Они, как правило, при деньгах, они любят жизнь и себя в этой жизни. Они бывают младшими, но не маленькими. Почти всегда повествование у Прилепина ведётся от первого лица, и это, наверное, провоцирует критиков видеть в героях автора. Об авторе судить не могу, но одевается вроде неплохо, улыбается часто, в углы затравленно не забивается, от водки не бежит, этим и схож со своими героями. А о героях я знаю больше. И вижу, что они не такие уж крепкие, самовлюблённые, манерные, нарциссические, как утверждают некоторые критики.

Вот, к примеру, герой-повествователь в рассказе «Герой рок-н-ролла», которого в числе большинства героев других рассказов сборника Николай Крижановский охарактеризовал следующим образом: «Он – дитя перестройки, существо с минимальным духовным багажом, живущее инстинктами, дерзкое, со своим пониманием мужества, совершенно утратившее национальную идентичность, видящее в женщине средство для удовлетворения похоти и не умеющее говорить без матов». М-да, чудовище какое-то...

Герой рассказа действительно не цитирует наизусть Пушкина (или ещё кого-нибудь более национального), не вскрикивает «какой восторг, я русский!», вообще живёт неправильно – семья не дома, сам каждый день пьёт алкоголь, болтается по кафешкам. Вообще на первых страницах он пустоватый, явно катящийся – но весело, бодро – в пропасть человек. Впрочем, собой и жизнью, судя по всему, доволен.

И вот, видимо, потому что ему нечего делать, знакомый просит героя встретить рок-музыканта Михаила, приехавшего в их город дать концерт. Музыкант совершенно забыт, хотя в юности на героя его песни произвели огромное впечатление. «...В голосе возможно было различить железный гул несущегося на тебя поезда метро; причём голос звучал настолько мрачно, что казалось: поезд идёт в полной темноте и света больше не будет». Но юность прошла, поезд не настиг, певец забылся.

«У меня отличные отношения с моей юностью, – заявляет герой рассказа, – мы не помним друг друга и не вспоминаем никогда; то же самое случилось бы и с героями рок-н-ролла, если б один из них не вернулся ко мне, обретший наконец плоть...».

Герой везёт его к себе в пустующую квартиру, предлагает выпить (музыкант отказывается), всячески активничает. А Михаил тих и скромен, или, точнее – какой-то не совсем живой; герой рассказа близок к разочарованию – представлял его совсем другим. Вечерний концерт (описанный, кстати, Прилепиным потрясающе) словно бы возвращает героя рассказа в его юность – Михаил, пока он у микрофона, снова становится героем рок-н-ролла, а потом возвращается в нынешнее полуживое состояние.

Автор не называет нам фамилию музыканта, но по некоторым приметам знающие (вернее – помнящие) поймут, кто это. Этот музыкант в конце 80-х был хоть и не широко, но страшно известен, на мой взгляд, он самый умный поэт советского рока. И в то время, когда рок-музыка стала популярной и модной, стала выгодным занятием, он исчез из поля зрения, и исчез так надёжно, что через десяток лет возникали сомнения, а был ли он вообще, существовала ли такая группа... Лишь недавно, когда в воздухе запахло переменами (как оказалось, кратковременно), он снова появился в поле зрения, дал несколько концертов, даже мелькнул на телеэкранах...

На протяжении почти всего рассказа кажется, что это плосковатый отчёт о визите рок-музыканта в провинциальный город. Лишь последние страницы превращают текст в настоящее произведение литературы. Мы вдруг узнаём, что герой рассказа – человек известный, не чужд славы. Вот он едет в тот город, где живёт Михаил, и размышляет: «Всё, что желалось мне самому, я неизменно получал с лёгкостью, словно за так. Вряд ли теперь я пугался потерять ухваченное за хвост, однако всерьёз размышлял, как себя надо повести, чтоб, подобно звезде рок-н-ролла, тебя обобрали и оставили чуть ли не наедине со своими желаниями. Мне стало казаться, что не столько дар определяет успех и наделяет трепетным возбуждением всех любующихся тобой, а последовательность твоих самых обычных человеческих решений и реакций. Только каких, когда...».

И далее рассказчик пытается разгадать, что же это за человек: с одной стороны, герой рок-н-ролла, а с другой, тихий и не совсем живой субъект; он засыпает Михаила вопросами, спрашивает о детях. «Бог миловал...» – следует ответ. В конце концов «ни в чём не уверенный» герой расстаётся с музыкантом, взявшись помогать случайному мальчику собирать рассыпавшийся искусственный снег.

Я думаю, проблема, мерцающая в рассказе (в лоб какие-либо проблемы в этом сборнике Прилепин вообще не поднимает, и в этом явный рост его как писателя), очень важна. Действительно, невозможно понять, почему человек, вкусивший славы, бывший звездой, вдруг по собственному желанию становится тем, кого не узнают и почти не помнят? Он может, если возникнет лично у него потребность, вернуться и снова стать звездой, а потом снова исчезнуть. Вот, например, герой рассказа убеждён, что не потеряет «ухваченное за хвост», и полужизнь Михаила его искренне изумляет. «Где же ты свернул не туда? – размышлял я, с нежностью глядя в лицо звезды рок-н-ролла. – В какой тупик ты зашёл? Или это я в тупике, а ты вовсе нет?»

Я, прочитав этот рассказ, тоже задал себе вопросы: «А отпущу ли я ухваченную за хвост какую-никакую, но известность? Откажусь ли от поездки, встречи, телепередачи, которые поддержат мою известность, или вместо этого попытаюсь что-то написать или просто пожить?»

Сергей Беляков набросал схему писательской судьбы, поначалу жутко меня разозлившую. Вот она: «Молодой писатель должен чем-то удивить, чтобы прославиться. Мэтр уже может не утруждать себя. Пусть критики-злодеи что-то долдонят про «измельчавшего» или «исписавшегося» классика, читатель всё равно его книжки раскупает: ты работал на имя, теперь имя работает на тебя». Да, я разозлился, но тут же остыл – а ведь так и существуют многие наши писатели.

 

Лев Толстой говорил о необходимости освобождения от подчиняющих форм и пытался снова и снова себя освобождать. Мы же стремимся не потерять ухваченное за хвост и удивляемся тем, кто берёт и по своей воле теряет.

 

Человек, написавший такой тонкий и глубокий (глубина не сразу видна из-за тонкости) рассказ, как «Герой рок-н-ролла», вряд ли последует вышеприведённой схеме. По крайней мере – в ближайшее время...

И теперь несколько слов о пресловутой прилепинской небрежности (разговорам о которой, правда, он сам дал отличный повод, заявив как-то, что пишет левой ногой).

Я, например, совершенно не понимаю, что есть небрежность, а что брежность в художественной литературе. Сколько у нас художников, пишущих так брежно, так высокохудожественно, но после чтения двух-трёх страниц произведений которых скулы начинает выворачивать зевота, а кишочки мозгов скручиваются в узел? А тех, кто пишет вроде небрежно, но от чьего текста не оторвёшься?.. Почти все «серьёзные писатели», кажется, умышленно пишут так, чтобы их повествованиями невозможно было увлечься, получить от них удовольствие. Прилепин – одно из исключений. Его хочется читать дальше, зная, что если сюжет и не станет острым, то найдёшь впереди или интересную мысль, или свежий образ, или неожиданное и яркое сочетание слов.

Николай Крижановский детально отследил в единственном – и то частично – понравившемся ему в «Ботинках...» рассказе «Бабушка, осы, арбуз» смысловые неточности и «нелепости». Я мог бы поспорить по поводу почти всех приведённых примеров (и о том, что арбуз под ножом может не только трещать, как утверждает критик, но и всхлипывать, как написал автор, и о том, что рассохшаяся лодка может держаться на плаву (рассохнуться до щелей могут борта, а днище ещё дюжить), и о том, что верёвка, которой она соединена (пока ещё, до ближайшей бури – в том-то и дело) с мостками, может быть истлевшей), но уверен, что это дело пустое. Каждый человек воспринимает читаемый текст индивидуально, и для кого-то знаменитый «круглый стол овальной формы» Достоевского – вопиющий ляп, а для кого-то сильный, чуть ли не гениальный образ... Художественная литература не поддаётся логическому разбору, в том-то и её прелесть. Прозу Прилепина тоже невозможно разложить на детальки, рассмотреть под лупой и понять, как она устроена.

...У Сергея Белякова есть такая привычка – он постоянно сравнивает (без особых объяснений, зачем) писателей, начавших публиковаться недавно, с теми, кто давно увековечен историей, и делает вывод: нет, не то. Особенно часто сравнениям у Белякова подвергается Прилепин. «Прилепин не Шолохов», «Прилепин на Дизраэли не тянет», «Прилепин не Пастернак»… Естественно, что Прилепин не является ни одним из перечисленных; он, на мой взгляд, также и не один из многих писателей Ивановых, и не один из Новиковых, не один из Кочергиных, не Сенчин, не Шаргунов. Даже не Алексеев Алексей Алексеевич. Он Захар Прилепин. Первый и последний. Как-то там юноша Михаил Лермонтов написал: «Нет, я не Байрон, я другой, / Ещё неведомый избранник»...

Такая фигура в нашей, мягко говоря, не слишком живой литературе давно ожидалась. Фигура и притягательная, и неудобная. Её невозможно не замечать, и потому она уже сейчас многих раздражает. Раздражение, уверен, будет расти. Каждая новая книга будет объявляться слабее предыдущей, любой шаг будет расцениваться как уход куда-то в сторону и т.д.

Что ж, это удел такого калибра писателей. Их долбят и справа, и слева, и по центру с обеих сторон. История оставила нам примеры, когда писатели бросались на долбящих, защищались и нападали сами, а в итоге запутывались, сбивались с пути и тихо увядали под контролем бдительного окружения, другие же шли своей дорогой, не обращая внимания на уколы, удары и уговоры.

Как ни банально это звучит, следующая книга прозы Захара Прилепина покажет... Не знаю, что именно она должна показать, но уверен, что что-то покажет.

Роман Сенчин, "Литературная Россия" №41 от 16.10.2009

Купить книги:

               

 

Соратники и друзья
Сергей ШаргуновНовая газета в Нижнем Новгороде Нижегородская люстрация

На правах рекламы:

Качественная трикотажная ленточная пряжа купить в интернет магазине ЕвроСезон.