"Бог есть, ты умрешь, Россия святая"

Захар Прилепин о литературе, времени и себе

Нацбол, бывший спецназовец, человек, добровольно ходивший в обе чеченские, недавний лауреат премии "Национальный бестселлер" (за роман в рассказах "Грех"), молодая звезда русской литературы - осенью Захар Прилепин выпускает сразу две книги: сборник публицистики "Я пришел из России" и сборник рассказов "Ботинки, полные горячей водкой. Пацанские рассказы". О новых книгах, о том, как политическая деятельность совмещается с литературной, кто такие пацаны и кого читать из молодых русских прозаиков он рассказал в интервью OZON.ru.

- Рассказы, вошедшие в сборник "Ботинки, полные горячей водкой" - они разве не выходили уже в журнальных публикациях?

- Я этот сборник задумал давно, ждал только подходящего предложения от издательства. А когда предложение поступило, сел и в течение месяца дописал. Какие-то рассказы действительно выходили, но я старался не сосредотачивать их в одном месте, а прокручивать через разные журналы, желательно глянцевые, у которых нет сайтов, чтобы кого-то они успели зацепить.

- Для Вас это вообще такое важное оказывается слово - пацаны. Кто это такие?

- Открою не очень страшную тайну, подзаголовок "Пацанские рассказы" придумал не я. Мне они не кажутся только пацанскими, а в чем-то эстетскими даже. И по большому счету и к роману "Патологии", и к роману "Санькя" можно было бы приставить это определение "пацанский". Это не есть определение моей прозы, хотя оно, конечно, ей созвучно.

Я за звание пацана не борюсь и не буду упираться лбом, доказывая, что я что ни на есть самый настоящий пацан. Все это фигня. Я просто действительно много общался с людьми, которых при известных обстоятельствах именуют пацанами: они там пьют водку, кого-то бьют, что-то воруют, еще чем-нибудь занимаются. Большая часть моих друзей - это люди, которые не читают моих книг, с которыми я знаком из далекого прошлого, которые либо занимаются какой-то незаконной деятельностью, либо, наоборот, самой что ни на есть законной - работают, к примеру, ментами или бойцами спецназа.

- Пацанство - оно же не только работа, а еще и кодекс поведенческий?

- Писательская братия (или любая другая) почему-то думает, что успех каким-то образом связан не только с дарованием или везением, а с какой-то еще деятельностью - знакомствами, выпиванием коньяка с известными людьми. А в моем понимании успех как раз связан с мужским поведением. Это как Бродский говорил: человек - это сумма его поступков. Так и успех выстроен на каких-то составляющих координатах достойного поведения человеческого. То есть если ты хочешь жить долго и быть хорошим писателем, ты должен вести себя по-человечески во всех смыслах: с детьми, с родителями, с твоими женщинами - или с одной женщиной - и вот эта последовательность поступков, настоянных на терпении и смирении и делает тебя мужчиной. Вот настоящий мужчина он построен на этом: терпение, смирение и последовательность.

- Вы в сборнике эссе все время пишете про "русский народ". Вы, судя по всему, знаете, что это такое.

- Я вообще - это такая важная фраза, для заголовка - думать не люблю. И когда мне недавно заказали статью то ли про русский народ, то ли про русскую землю я думал-думал и понял, что сказать мне по этому поводу нечего. Для меня он является некоторой вещью, как Быков любит говорить, имманентной, я ощущаю его как свою костную структуру. И попробовав описать это, я испытал даже тошноту, как если бы я думал о том, как выглядит мое сердце, мои почки, каким образом сердце толкает кровь. И стало даже как-то неприятно. "Да ну его к чертям, - подумал я, - никакого представления я не имею, каким образом он существует и из чего он состоит, но это такая данность, которую я ни одну секунду не оспариваю для себя".

- У Вас с публицистикой сейчас какие отношения складываются? Одно время казалось, что Вы очень много писали.

- Я, когда начал публиковаться активно, испытывал такое мальчишеское сладострастие оттого, что стал вести колонки сразу в семи-восьми изданиях. И даже с особым мазохизмом печатался в изданиях разного толка: я вообще человек неидеологичный, мне либералы зачастую милее, чем на весь мир обиженные консерваторы, хотя сам я на 100 процентов консерватор и почвенник. Но в какой-то момент я понял, что мне по большому счету больше нечего сказать: все, что я хотел сказать, я уже сказал, и в таком количестве мыслей у меня нет. И тогда я закрыл все свои колонки, только одну оставил.

- К вопросу о консерваторах: Вы еще с нацбольством не завязали ради писательской карьеры?

- А для меня это никогда не противоречило друг другу: политическая и литературная деятельность - это две неразрывные части меня. Другое дело, что сейчас оппозицию слегка поприжали, и она ушла в подвалы. И моя задача сейчас - сохранить не только в себе (в себе-то я не сомневаюсь), а в каких-то людях, мне дорогих и близких, вот этот протестный потенциал, заряд агрессии, брутальности, уверенности в том, что наше дело все равно правое и рано или поздно время начнет играть в нашу пользу. Россию в ближайшие года два ждет глубокий экономический кризис, и не только я в этом убежден, это многие понимают, и вот в этот момент все люди, которые, как в древней Руси, сидели под водой с камышинкой в зубах, неожиданно вынырнут и скажут: "Ха-ха!". При этом я сам-то экономического кризиса не жду и ощущаю его наступление с ужасом, потому что у меня есть мое писательство, семья, жена, трое детей, за которых я несу ответственность. И от этого моя оппозиционность к власти становится еще более острой - ведь она своими действиями подставляет лично меня.

- От Вас очень все ждут биографии Леонида Леонова в ЖЗЛ. Пишете?

- Написал половину романа, это оказалось очень сложной для меня работой. Потому что Леонов прожил 96 лет, и это огромная жизнь. Гораздо проще было бы написать ЖЗЛ какого-нибудь поэта, который прожил лет 26. А кроме того, как ни чудовищно это звучит, биография Леонова, как и биографии многих советских писателей, изучена гораздо меньше, чем жизни Ахматовой, Цветаевой, Пастернака. Написано очень много, но все это совписовские такие тексты, в которых ни грамма информации. Поэтому я эту биографию реально конструирую с нуля. Человек 100 лет прожил, чем он занимался в течение 50 из них - неизвестно. Бегаю за ним по всей стране, наездил уже на половину гонорара.

- А почему именно Леонов, чем он Вас зацепил?

- Это произошло почти случайно, на волне моего отчуждения от новой либерально-демократической реальности, когда стала предлагаться агрессивно одна литература, а другая стала активно задвигаться в небытие. И я пошел в букинист, купил себе собрание сочинений Всеволода Иванова, Леонова, Макаренко и еще ряда советских писателей, и стал их читать подряд. К третьему тому Леонова мне просто снесло крышу, сидел совершенно раздавленный. Мне было 24 года. Потом то же самое повторилось в 25, 26, 27. Потом появился Быков, который тоже к Леонову со страшным уважением относится, он и сосватал меня в ЖЗЛ. В моем понимании Леонов как раз является одним из самых неоцененных русских писателей: человек, не прочитанный ни черта, понятый очень мало кем.

- Вы все в Нижнем и в Нижнем. В Москву не собираетесь переезжать?

- Ни в коем случае. Московское, как сейчас модно говорить, бытие - это бытие, растрачивающее человеческую энергетику. В него можно входить только писателем состоявшимся, с двадцатью книгами, когда писать тебе особо уже нечего и можно только пожинать плоды.

- Была такая серия в журнале "Эксперт": к кому ехать на местах. Про русских писателей в провинции. Съездили к Вам, съездили к Алексею Иванову в Пермь, и на этом все закончилось. Кто еще есть?

- Денис Гуцко. Миша Тарковский есть, племянник Тарковского. Реально живет самой замечательной жизнью и действительно, в отличие от нас, ни в коей степени не является литературной штучкой. Он живет, как это называется, на заимке, ходит с собаками на охоту, ружьишко у него, заскорузлые руки, натуральный такой сибирский мужичина, ни следа от тарковской интеллигенции, и пишет просто прекрасные тексты.

- У Вас вообще есть некоторая симпатия к другим писателям, как-то нравится вам русская литература...

- Писатель заинтересован в том, чтобы не быть одному. Чтобы люди, прочитавшие мою книгу, не ждали следующей пять лет, а читали другие русские книги. Чтобы было ощущение большой русской литературы. Я вижу достаточное количество людей, которые пишут книги, которые лично я написать не могу, и испытываю к ним нормальную человеческую зависть.

- Например?

- Андрей Рубанов "Сажайте и вырастет", Алексей Иванов, Тарковский, какие-то отдельные рассказы Романа Сенчина и Димы Новикова, повести Сережи Шаргунова, роман "Оправдание" Быкова и какую-то часть его беллетристики я бы с лету отнял и присвоил бы себе просто страстно.

- Ну и напоследок всерьез - Вы в интервью "Афише" недавно сказали про повести Анны Козловой: "Я хочу, чтобы Бог был и я его видел". И как - есть? Видите?

- Не просто есть, но присутствие Бога даже навязчиво в нашей жизни. Иногда хочется поднять руки и сказать: "Ну заколебал ты, ну я верю уже, что ты есть, ну оставь на секунду и дай сделать что-нибудь плохое". Но это невозможно, потому что он не оставляет меня ни на минуту. Когда в романе Проханова возникают эти слова: "Бог есть, ты умрешь, Россия святая" - это не кажется мне пафосным и не вызывает протеста, потому что так оно и есть.

Лиза Биргер, Озон.ру - Сентябрь 2008

Купить книги:

               

 

Соратники и друзья
Сергей ШаргуновНовая газета в Нижнем Новгороде Нижегородская люстрация

На правах рекламы: