Писатель бьет наотмашь

Захар Прилепин считает, что банановая республика вновь провозгласила себя империей

Евгений Николаевич Прилепин (род. в 1975 году, псевдоним Захар Прилепин) – писатель, публицист, автор романов «Патологии», «Санькя», «Грех». Окончил филологический факультет Нижегородского государственного университета им. Н.И.Лобачевского и Школу публичной политики. Работал разнорабочим, охранником, командиром отделения ОМОН, воевал в Чечне. Колумнист журналов «Большой город», «Крупный план», «Русская жизнь», «Огонек», «Политический журнал». Участник коалиции «Другая Россия», нацбол, сопредседатель всероссийской общественной организации «НаРОД». Живет и работает в Нижнем Новгороде.

Осенью этого года Прилепин стал лауреатом премии «Ясная Поляна» за роман «Санькя» с формулировкой: «За выдающееся произведение современной литературы». Но, наверное, Захар Прилепин был бы достоин уважения, даже если бы не написал ни строчки – за гражданскую позицию, общественно-политический темперамент, бескомпромиссную честность и троих детей. За последние несколько лет Прилепин дал столько интервью, что придумать вопросы оказалось непросто...

– Евгений, чем, по-вашему, отличается «литература молодых» 1990-х и 2000-х?

– Головоломный вопрос. Чтобы ответить на него, нужно изначально сделать допущение, что литература тех, кому в 1990-е было тридцать или около того лет, имела некие объединяющие признаки. А их, наверное, не было. Я поинтересовался как-то у Алексея Варламова, родившегося в 1963 году, чувствует ли он поколенческое родство с Пелевиным (он родился в 1962-м) и с Быковым (1967-й). Естественно, он сказал, что не чувствует, и предложил свой ряд: Михаил Тарковский, Олег Павлов, Александр Яковлев. Ряд понятный: это почвенническая литература, возникшая в недрах «либеральных» журналов в тот момент, когда предшествующие почвенники были... ну, мягко говоря, отлучены от правильной литературы и объявлены мракобесами.

С другой стороны, те литераторы, которых в среде «мракобесов» было принято считать носителями абсолютного либерального зла (те же Пелевин и Быков), несколькими изящными движениями пера доказали, что не только почвеннические, но и либеральные крайности равно омерзительны. Пелевин (кстати, с юбилеем его) более десяти лет назад задал замечательно точный вопрос: «Зачем было менять империю зла на банановую республику зла?» Сейчас это уже не столь актуально, потому что банановая республика вновь провозгласила себя империей, а тогда было в точку.

В этом смысле литература 90-х была временем попыток артикулировать распавшийся мир, определить какие-то новые смыслы, выйдя из весьма скучной, а часто и постыдной игры в «советский–антисоветский» или «почвенный–либеральный». Новые смыслы, наверное, не были сформулированы, но хотя бы противопоставления по линии «советского» и «антисоветского» и т.п. стали среди вменяемых людей признаком дурного тона.

Литературу «нулевых» я бы тоже разделил на две линии. Первые окончательно уверились, что никаких смыслов нет и искать их незачем: Роман Сенчин, Андрей Рубанов, Дмитрий Новиков. Только у Сенчина отсутствие смыслов вызывает тотальную тоску, а Новиков говорит: да ладно, жить, в сущности, можно, пока душа кипит внутри, а смыслы... да хрен с ними. Рубанов же где-то меж этими двумя противоположностями: и тоска вроде есть, но и жизнь продолжается.

С другой стороны, продолжаются попытки нарисовать некий иероглиф нового времени, который хоть что-то разъяснит и хоть куда-то нас выведет. И здесь я назову два, казалось бы, крайне далеких друг от друга имени – Сергей Шаргунов и Алексей Иванов. «Ура!» и «Блудо и МУДО» и есть те самые иероглифы, мне крайне любопытные.

Но уже сегодня вся условность нарисованной мною картины очевидна. Скажем, по возрасту Иванов и Новиков явно из предыдущей плеяды, 90-х годов, только публиковаться начали позже. И по иным признакам есть разночтения. А через три года все поколенческие следы окончательно перепутаются.

– Согласны ли вы с противопоставлением «бунтарей» и «прагматиков»?

– Нет, не согласен. Самые буйные бунтари часто оборачиваются самыми успешными прагматиками; ну и наоборот – из прагматиков получаются отличные бунтари. Лимонов, к примеру, во многом прагматик, и только потом бунтарь. Но и бунтарь, и прагматик он настоящий, стопроцентный. А в основном литераторы наши – и прагматики хреновые, и бунтари никакие.

– Какие периоды в литературе 1991–2007 годов вы бы выделили?

– В «почвеннической» – два периода. Первый, с 1991 по 2001 год, – назовем его «В катакомбах». И период с 2002-го и по сей день – назовем его «Возвращение». Второй период ознаменован прорывом Александра Проханова с «Господином Гексогеном», возможностью многих «почвенников» издаваться в больших издательствах, внесением в учебники текстов Валентина Распутина и т.д. На днях президент поздравил Станислава Куняева с юбилеем: что тут говорить... Но если «русская литературная партия» в литературе позволит использовать себя власти в качестве ручного медведя с кольцом в носу, закончится это бездарно.

В «либеральной»: 1991–2001 годы – «Пляски на гробах», а с 2001 года и далее – «Успокоение»: у иных плясать нет сил, о вторых забыли, третьи, самые лучшие, что называется, «думают о душе», поэтому и остаются в литературе.

– Что более важно в художественном произведении – содержание или форма? Искупает ли несовершенство одного недостатки другого?

– Ничего не искупает ничего, все равноценно. Я вообще бы о другом сейчас немного хотел поговорить. Я по образованию филолог, весьма сомнительных успехов в учебе добивавшийся, но все-таки. Так вот, я как филолог могу не без некоторого успеха доказать никчемность формы и содержания любого текста; особенно если о современниках речь идет. Все это последовательность весьма несложных, а порой и подлых манипуляций. Мы читали отличные эссе о том, что Бродский плохой поэт, Лимонов бездарный писатель, Распутин никакой, Солженицын, Искандер, кто там еще... Вот Игорь Шайтанов успешно доказывает, что Юрий Кузнецов не столь хорош, как иные думают...

Это все признаки нормального литературного процесса, нечего жаловаться. Но в итоге надо признать, что нет никаких точных измерительных приборов, доказывающих безупречность того или иного текста. Зато есть некие общественные, литературные договоренности об иерархиях, не всегда внятные.

Вот мне очевидно, что Валентин Катаев – как писатель – настолько изящен, умен, тонок, что – не буду называть имен – многие его современники, прописанные в нынешних литературных святцах, и рядом не должны стоять. Но разве я могу об этом сказать в приличном обществе, чтобы не приметить сразу эдакие брезгливые гримасы: «ну да, ну да... ну-ну...»?

Раскрыл на днях учебник литературы и, ничего нового не ожидая там увидеть, все-таки в очередной раз подивился: да, хороший писатель Зощенко, просто замечательный, и Трифонов хороший, и Шукшин, и Окуджава... Я только не понял, где Леонид Леонов? Завалился куда-то? Но это то же самое, если бы в XIX веке куда-нибудь завалился Достоевский и на его месте появился Гарин-Михайловский – отличный, кстати, автор, ничуть не хуже Трифонова и очень с ним похожий. Но и Гарина-Михайловского тоже нет в учебнике, и Гаршина нет, а вот Леонид Андреев есть. Ничего не ясно в итоге. Я к тому, что в иерархии высоких образцов литературы зачастую не форма и содержание определяют место писателя, а сцепка очень многих дурного качества случайностей.

– Как продвигается ваше жизнеописание Леонида Леонова?

– Медленно, но продвигается. В его биографии есть провалы и пробелы, которыми никто не занимался. Вот в Архангельск постараюсь съездить в ближайшее время, где он в оккупации пережидал революцию и откуда весьма нежданно сорвался в Красную армию. Леонов прожил почти 100 лет – и писать его биографию равносильно созданию биографии всего века.

– Откуда такой интерес к этому писателю?

– Начал читать его собрание сочинений с первого тома (я так часто делаю с самыми разными авторами) и к третьему тому понял, что имею дело с гением. Никто мне о нем раньше не говорил, книг о Леонове я не читал, в университете его не преподавали, он вообще мне случайно в руки попал. То был счастливый день, однако.

– Имена каких современных литературных критиков являются для вас синонимами высокого качества их текстов?

– Легче всего говорить о тех, кто обо мне никогда не писал и скорей всего не станет. Я считаю, что все написанное Львом Анненским сделано на безупречно хорошем уровне... А все остальные, известные мне критики, обо мне писали... В любом случае скажу, что мне импонирует ясный взгляд и точность формулировок Басинского, нравственная высота текстов Курбатова, всеоткрытость Бондаренко, интеллект Ермолина... Словари Чупринина изучаю с огромным интересом (его тоже с юбилеем). Есть отличные молодые критики: Андрей Рудалев и Василина Орлова. Лучший текст о моих книжках написал совершенно неизвестный мне Андрей Степанов. Не знаете, кто это такой? А самое любимое мое современное, на злобу дня чтение – это публицистика Дмитрия Быкова. Я его очень люблю и как замечательного поэта, и как автора двух первых его романов. Что касается «Эвакуатора» и «ЖД» – эти книги вызывают у меня активное и откровенное отторжение... Но публицистика его восхитительна. Наряду с Чуковским он лучший критик в истории России.

– Как вы относитесь к историософским взглядам Быкова, выраженным в его статьях и романе «ЖД»?

– Они, быть может, внешне похожи на правду, но тем не менее это не так. Вот, знаете, можно взять живого, умного, трепетного человека и доказать, что жизнь его – последовательность влияния нескольких звезд, двух подростковых комплексов, генотипа (папины привычки) и сочетаний букв в имени. И все будет смотреться очень убедительно. Вот так же Быков берет и объясняет историю России: болезненную, преисполненную как нелепых совпадений (в чем просматривается очевидная божественная ирония), так и странных вывихов, взлетов, падений, которые врисовать в концепцию можно лишь с известной долей шулерства. Любой циничный, наделенный ловким умом историк может построить подобную быковской концепцию в отношении любой страны.

– Нужно ли заниматься поиском молодых писателей или они сами в состоянии пробиться?

– И поиском нужно заниматься, как это делают фонд Сергея Филатова и его семинар в Липках, и сами юные и талантливые в состоянии пробиться, если того захотят. Газеты, журналы, издательства просто жаждут кого-нибудь открыть и вознести. Если будет написан «Тихий Дон» и попадет в руки хоть одному разумному читателю – роман не потеряется.

– Как вы относитесь к творчеству Алины Витухновской?

– Алина мне кажется очень талантливым человекам, несколько ее текстов откровенно гениальны... Но в какой-то момент ее, скажем так, поэтический метод перестал во мне вызывать ту радость, что была в момент первооткрытия. Это все-таки совсем не моя эстетика. Я такое «несказанное, синее, нежное...» люблю... Бориса Рыжего там, Кабанова... В любом случае она – мастер; и она – в истории русской поэзии, никаких сомнений.

– В чем, по вашему мнению, причина успеха жанра non-fiction?

– Ни в чем. Просто появилось несколько хороших книг, написанных в этом жанре. Завтра появятся в другом – скажем, в жанре фантастики, и будет ого-го какой всплеск фантастики... Зачастую жанровые волны определяются появлением талантов, а не наоборот. Вот вспомним поздние 1960-е, 1970-е: и деревенщики были, и великолепные фантасты, все писали: и Стругацкие, и Распутин, и Лимонов писали одновременно. Можно объяснить успех и первых, и второго, и третьего множеством причин. А можно не объяснять. Времена в России всегда просторные, там множество можно складок найти, чтобы согреться или затеряться, – для любых жанров, для любых книг, для всякого дара...

Беседу вел Михаил Бойко

Купить книги:

               

 

Соратники и друзья
Сергей ШаргуновНовая газета в Нижнем Новгороде Нижегородская люстрация

На правах рекламы: