Или четверть века в ожидании начальника

У меня есть домик в деревне, а в домике свет горит и кипит кипяток в электрическом чайнике.

В былые времена, эдак четверть века назад, деревенька худо-бедно жила благодаря торфяным разработкам, ведшимся неподалеку.

Потом разработки закрыли, хотя торф остался. Рабочие за неимением работы из деревни поразъехались, частично разобранная узкоколейка, соединявшая деревню с ближайшим городком, стремительно заросла травой и кустарником, а спустя какое-то время, не поверите, деревня незаметно исчезла с географических карт.

Никакого злого умысла в том я не нахожу — наверное, кто-то однажды забыл нарисовать на карте области кружочек и приписать к нему самым мелким шрифтом название населенного пункта.

С тех пор, когда приглашенные ко мне в гости друзья, развернув хрустящую карту, спрашивают недоуменно: "А где твоя деревня?" — я им отвечаю голосом сказочника и ведуна: "А деревни той нахождение неизвестно, и знают путь к ней лишь волк лесной да мой конь стальной". Машина моя то есть.

В деревне даже после ее исчезновения из легального географического пространства еще жили люди — хотя с каждым годом их оставалось все меньше. Дешевая и непоправимо паленая водка играла свою злую роль: продолжительность жизни среднестатистического мужика в наших местах стала как в Руанде.

Оставшиеся сельские пенсионеры оказались вовсе без присмотра — если и есть у них дети, то навестить родителей они могут лишь летом: в остальные времена года попасть к нам возможно лишь на тракторе. Ну, на хорошем внедорожнике тоже можно, хотя не факт.

В общем, никто уже не удивляется, увидев на местном, работающем три раза в неделю сельмаге, объявление: "Ушла из дома и не вернулась бабушка 84 лет. Нашедшим гарантируется вознаграждение 3 тысячи рублей"

Зато благодаря волшебным и благоуханным местам, где деревенька наша располагается, здесь понемногу завелось несколько дачников. Один домик поднялся, другой, третий — вот уже и целая улочка, ровно на параде, выстроилась.

Мы тоже решили свой, доставшийся нам по наследству крохотный домик на куриных ножках обустроить и немножко расширили его — вниз, вверх и в обе стороны.

Потом вдруг вспомнили, что давно не оплачивали электричество в своем доме, тем более что в связи со строительством расход электричества увеличился, и отправились в районный центр искать, кому бы отдать немного наших денег.

Недельку нас помытарили из одной конторы в другую. Наконец, мы нашли одного бодрого и чуть-чуть, но в меру, для порядка раздраженного мужика, который вроде бы как должен был заниматься нашей, за пределами географии, деревней.

В течение полутора часов он неустанно звонил в смежные организации:

— Не ваш участок? Как, а чей? Мой? С каких пор? Не может быть! Вы не решаете этот вопрос? А кто решает? Номер давайте... Нет номера?

— Але, Иваныч? Тут путаница полная с этими... как их... Ну, да. Вот люди приехали оттуда, хотят расплатиться за электроэнергию... К кому их направить? Нет, там говорят, что не их участок...

Мужик клал трубку и некоторое время смотрел на нас задумчиво. Взгляд по типу: что ж мне с вами сделать, болезные мои, как бы мне помочь вам?

"А чего нам помогать? — молча отвечал я, моргая. — В кои-то веки граждане сами пришли с повинной, а у них подати не принимают".

— Девушка, — набирал очередной телефон наш мужик. — Это электрофинбамстройнадзор Советского района? Как с вашим старшим связаться? В отпуске? От чертова канитель!

— Але, Иваныч... ты нашел телефон? Ой, спасибо тебе, Иваныч!

Мужик снова кого-то набирал, снова взывал, ругался и просил, снова бросал трубку, в двадцатый раз закуривал и пояснял нам:

— Сначала вы висели на соседнем районе, потом вроде бы перешли под наше крыло. Но у нас тут случилась реорганизация, и территорию поделили на участки...

Мужик затягивался так глубоко, что дым не возвращался из его легких, и подолгу смотрел на карту, как раз в то место, где когда-то была наша деревня.

Короче, он дал нам какую-то бумагу, отправил в соседний город с этой бумагой за другой бумагой, а оттуда нас переправили еще куда-то за окончательным документом, согласно которому мы обретали гражданское право платить за свет в окне и кипяток в электрическом чайнике.

Не знаем, мы ли всколыхнули интерес к нашему Богом забытому месту или не мы, но через пару месяцев к нам нагрянула комиссия. Двое молодых мужчин во главе комиссии, брюнет и блондин. На черных сияющих джипах. Красивые, как два президента. Сделали два круга по деревне и выяснили, что у нас тут все незаконно, за свет никто не платит и в каждом доме электрические провода надо немедленно обрезать. Одни радиоточки оставить. Чтоб люди знали, что в стране творится. А то из деревни не разглядишь остроты текущего момента.

Люди повозмущались в каждом отдельном дворе, а потом собрались на сход. Случилось это впервые за последнюю четверть века — в предыдущий раз местные работяги, понимавшие, что наступает гибель их цивилизации, неделю не давали разбирать узкоколейку. Узкоколейку, как мы помним, все-таки разобрали.

В этот раз стало понятно, что новая напасть страшнее и перестройки, и продразверстки, и даже поляка, в очередной раз заблудившегося на пути к Москве.

Погружение во тьму — вот что сулил оставшимся в живых день новый.

В процессе шумного обсуждения сложившейся ситуации выяснилось, что за свет селяне все те 25 лет, пока не видели никакого начальства в глаза, платили. Пусть не все платили, но сознательное большинство, воспитанное еще при прежней власти, старалось платить. От этого сознательного большинства как раз осталось человека четыре, не считая ушедших в лес за грибами прошлой осенью и не вернувшихся до мая.

— Вон и бабка Валентина Христофоровна подтвердит, что платили! — сипло кричали селяне, кивая в сторону завалившейся на один бок избы, где проживала самая ответственная и занимавшая в свое время серьезную сельскую административную должность гражданка почтенных лет. Родилась она, судя по всему, в самый разгар прошлой Гражданской войны, когда в местных лесах прятались от красных комиссаров всевозможные "зеленые".

— Да, к Христофоровне идите! — велел подъехавшей комиссии один из последних деревенских могикан; да и выглядел он так, как я в детстве представлял себе этих самых могикан: голый, босой, лишь повязка неведомой ткани на бедрах, взгляд гордый, даже величественный, кожа коричневая, задубелая, по всему лицу глубокие и пыльные шрамы, нос орлиный. Запах тоже такой... могиканский. Настойками какими-то древними веяло от него и ярыми травами. Даже красивые главы комиссии старались держаться подальше, чтоб малейший ветерок из уст могиканина в их сторону не дул.

Комиссия пошла к Христофоровне.

Подробное содержание разговора с ней осталось нам неизвестным, однако суть сложившейся коллизии вскрылась стремительно.

В течение чуть ли не полувека Валентина Христофоровна собирала деньги за свет с жителей деревни. И первую половину указанного срока переводила деньги в нужную организацию.

Потом то ли организация эта исчезла, то ли Валентина Христофоровна на примере самых деятельных и предприимчивых граждан страны решила изменить свою жизнь, но сложилось так, как сложилось.

Кто еще мог — нес свои десятки к ней, кто не мог — не нес, Валентина Христофоровна ни с кого ничего не требовала ни разу, да и собирала взносы чуть ли не по советским раскладкам: сущие копейки.

Втайне допускаем, что, не отказываясь брать с селян деньги, она просто обеспечивала своим соседям душевное равновесие: чтоб они не попусту беспокоились о всяких коммунальных пустяках. Ну, может, иногда вознаграждала себя шоколадкой за труды праведные, что ж с того.

К тому же ведь, и в райцентре про целую деревню забыли накрепко — даже скорую со временем перестали присылать: "Все равно не успеем!" — говорили поначалу в телефоне. А потом вообще стали огрызаться: "Нет такой деревни — куда мы поедем-то?!"

Единственная организация в стране, которая не забывала о селянах, — главная государственная партия, с бурым медведем на стяге. Каждые выборы партийцы привозили урны с бюллетенями, получали свои 95,5 процента кровью отработанных голосов и отбывали. Видимо, своим медвежьим чутьем они всегда могут разнюхать, где еще пахнет живым человеком.

А бабушка собирала деньги, когда ей было 70 лет, и поди думала: да ладно, пока хватится городское начальство, я, может, и помру.

Собирала, когда ей было 75, но никто не вспоминал про деревню.

Когда 80 исполнилось, тоже собирала, и все равно никакой начальник не являлся проверить крутившее свое счетчики.

Так и 90 годков подошло незаметно.

Наконец, приехали служивые, но, разузнав все, даже ругаться не стали. Один махнул в сердцах левой рукой, другой правой — и раздали всем собравшимся на сходку квитки, где обозначалось, куда идти, чтоб оформить себе свет в окне.

И кипяток в электрическом чайнике, правильно подсказываете.

Про бабушку еще добавить пару слов?

А чего говорить? На нее и не обиделся никто, люди у нас живут добрые, веселые и с юморком. Посмеялись и забыли.

Мы все забыли напрочь.

Ничего не помним, как и не было ничего.

Может, и не было никакой деревни здесь никогда.

Вот приедет следующая комиссия через 25 лет и все выяснит.

Захар Прилепин, писатель, Журнал «Огонёк» № 18 (5096) от 14.09.2009

Купить книги:

               

 

Соратники и друзья
Сергей ШаргуновНовая газета в Нижнем Новгороде Нижегородская люстрация

На правах рекламы: