О новой прозе и о новых стихах

Юрий Буйда:

«Жунгли»,

«Эксмо», 2010

Вообще, хорошая проза. Не просто хорошая — а пышная, духовитая, там Гоголь подмигнет тебе, тут Бабель — радуйся, читатель.

Чуть больше, быть может, физиологичная, чем пристало русской классике, — но, с другой стороны, у Гоголя с Бабелем тоже телом нет-нет, да и пахнёт, да и «Мелкого беса» мы читали, и Ремизова, и Горького — так что и это всё, пожалуй, «в традиции». Разве что вульгарными классики не бывали, а Буйда себе позволяет. Позволяет и позволяет. К середине книги уже начинает подташнивать от нескончаемого скотства и блядства.

Но это ладно, мы попривыкли.

Зато каждый рассказ (а «Жунгли» — это цикл рассказов, с общими героями, живущими в одном месте) раскрывается как детская книжка с картинками — всё видно, всё осязаемо, под конец непременно заготовлена мораль, с умом выполненная, но вроде как малоприметная, ненавязчивая. Почти.

В первом рассказе — «Лета» — бабушка по имени Лета Александровна раскрывает руки — и к ней сбегается малышня — русская, армянская, прочая. «И хотя она не сказала ничего такого, что могло бы успокоить и одобрить детей, они <…> сгрудились, сбились вокруг нее, облепили, всё еще всхлипывая и дрожа, — а она лишь касалась руками их черных и русых голов, их плеч, лиц, бормоча: «Я здесь… Я здесь…»

Бабушка Лета Александровна — это, понятное дело, Империя.

Во втором рассказе, все, как могут, ищут Бога, и никто не находит. И лишь полубомж Овсенька, тихое, ласковое существо, просыпается ночью оттого, что к его щеке прикоснулся кто-то. Овсенька спрашивает: «Кто тут? Есть кто?» — встает, открывает окно, а там первый снег идет. «Вон чего! — понимает Овсенька. — Это снег пошел…» Но умный читатель-то уже догадался, что это не снег, не снег, а Бог, Бог.

Поселок Жунгли — это, само собой, метафора низовой, навозной, народной России. «Троих сестер-толстушек Веру, Надежду и Любовь Крокодил воспитывал, как мог и умел: кормил пельменями, заставлял менять трусики каждый день, выдавал деньги на школьный буфет, а вечерами трахал по очереди». Крокодил — это герой такой, здоровый парень, в Чечне служил. Жунгли, одним словом! — как африканские джунгли, только с русскими людьми.

В Жунглях подросток продает дворовым пацанам свою дурковатую тетку побаловаться за десять рублей и фонарик. В Жунглях горожане на Пасху ловят черного пса и жгут его, и побивают камнями. Это у них вера такая страстная и страшная. В Жунглях бабы раздевают карлика в бане и принуждают заниматься рукоблудием, а сами хохочут. В общем, всё как издавна повелось у нас на Руси, не узнаёте, что ли?

В Жунглях живет подросток по прозвищу Франц-Фердинанд, под лопатками у него странный нарост — вроде как крылья невыросшие. Подросток все время пытается взлететь, прыгая с деревьев и сараев, и каждый раз ломает то руку, то ногу. В конце концов от бесконечных переломов умирает — и все тот же умный читатель догадывается, что ангелам в наших жунглях и жить нельзя, и улететь отсюда они не в силах. Одни местные крокодилы здесь уживаются — им и достается вера, надежда и любовь — в той мере, в какой крокодилы способны осознать эти вещи.

Буйда своим писательством наслаждается, это чувствуется. Нарисует строчку, отложит ручку, воскликнет шепотом: «Ай да сукин сын!»

«Трахаться с Камелией было то же самое, что воевать со всей Россией — со всей ее ленью, пьянью и дурью, с ее лесами, полями и горами, великими реками и бездонными озерами, с медведями, зубрами и соболями…» Камелия — это такая непомерная, жирная русская девка, надо пояснить. Не сукин ли сын!

И дальше про красу Камелии: «Крутой рыжий лобок пылал, как храм Божий на солнце».

Даже не сукин сын, а натуральная сучара, как выражается один из персонажей Буйды.

Он со всеми героями так: распишет их в самой отвратительной мерзости — и любуется, любуется.

А надо мудрости автору досыпать — и такой товар найдется в его лавочке.

«Ну хотя бы верить надо! А кто верит? Ты, что ли? Да ты даже не знаешь, кто такой Бог», — говорят одной героине.

Она отвечает: «Кабы знала, то и не верила б».

Вот-вот. Не то беда, что Буйда относится к людям с любовной злобой, а то беда, что Буйда слишком знает, как сочинять хорошую прозу.

Игорь Панин:

«Мертвая вода»,

изд-во «Вест-Консалтинг», 2011

С Паниным сплошь непонятки.

Для начала возьмем паспортные данные. Запомнить фамилию Панин — если это фамилия поэта — очень сложно. В конце концов, мы уже двух актеров по фамилии Панин запомнили, тут еще поэт. Не помещается в голову, вся полочка занята. К тому же — Игорь. Нет бы какое имя у него было позаковыристее. Святозар там, Фемистокл. Тогда б иное дело. А Игорь…

Ассоциативный ряд нулевой, да.

Нынче вообще с этим проблема. Иное дело раньше: Блок, Есенин, Маяковский. Как не запомнить. Поэт Белый и поэт Черный: их тоже было одно удовольствие отличать.

А сейчас: Быков, Волков, Кабанов (родственники, что ли?)… Родионов, Панин… Караулов какой-то. Что это за поэты вообще.

Кстати, вот Быков. Он-то запомнился — но тут фактура взяла верх над фамилией. Быков написал предисловие к этой книжке Панина, и всё там очень верно подметил. Что Панину не только не нравится окружающее (это часто случается), но и собой он не очень доволен (что куда реже бывает с поэтами). Что он изобретательно рифмует — и при этом ни на кого не похож. Что он, в конце концов, очень точно определяет мир — и только это дает возможность изменять его.

Так и есть, так и есть.

И вместе с тем на празднике нынешних верлибристов Панин выглядит вызывающе старообразно. Сегодня почти всякий модный поэт старается писать не рифмуя — а если рифмует, то делает всё, чтобы это как можно хуже выходило. Ну и размеры там всевозможные, старорежимные четверостишия — тоже нелепость наподобие гармошки. Стих должен быть свободен. Если стих — натурал, его никто замуж не возьмет.

Поэтому шел бы ты, Панин, своей дорогой и не мешал людям красиво отдыхать, что ты тут глаза мозолишь.

Как если бы вокруг нудистский пляж, а тут заявляется человек в фуфайке.

И читает:

«Хмурый лес поперек основного пути. / Что там Данте изрек, мать его разъети?! / Кто напишет о нас, выходя за поля, / коль иссякнет запас нефти, газа, угля?»

Разве так носят… тьфу ты, пишут? Ишь нарифмовал. К тому ж про уголь какой-то. Про шахтеров еще напиши. Скромнее надо быть.

По уму такие стихи надо излагать нормальным, сиречь верлибристским манером. Снимай свою фуфайку, ремень армейский расстегивай, штаны свои на ватной подкладке стягивай… Слушай теперь.

Вот так это должно выглядеть. Можно даже приличным людям показать.

…Одна беда — вокруг не нудистский пляж. Вокруг Россия, зима скоро, снег выпадет, лед нарастет. Чтоб не замерзнуть, нужно будет двигаться в хорошем ритме, лучше вприсядку.

«Наше время не лечит, наши годы — какие? / Рашку давят на Вече — не протянешь руки ей. / В стоге сена иголка — да опять мимо вены; / за отсутствием волка ноги кормят гиену».

Ни черта веселого Панин вообще не пишет, но если эти стихи читать вслух — можно согреться. Дорогого стоит такой внутренний жар.

Быков возводит поэтику Панина к Есенину и Лимонову, но я подозреваю, что тут без рок-н-ролльной школы не обошлось: имя Башлачева назовем в первую очередь.

Притом что Панин нынче поет только со своего голоса. Да и других таких молодых голосов мы что-то не припомним.

И эта его фуфайка смотрится на нем просто замечательно! Правильный русский поэт, ничего не попишешь.

«О таланте своем не плачу я, / думал — пропил, а он нет-нет, / да напоминает о себе, как неоплаченная / квитанция за свет».

Нескромно, остроумно и — с оправданной, осмысленной тоскою.

Так что запоминайте имя-фамилию: Панин.

Игорь Панин.

Фамилия Мандельштам тоже, знаете, не подарок. А ничего, прижилась.

Захар Прилепин, "Новая газета" - 21.08.2011

Купить книги:

               

 

Соратники и друзья
Сергей ШаргуновНовая газета в Нижнем Новгороде Нижегородская люстрация

На правах рекламы: