Рыба-перебежчик

Юрий Козлов: «Почтовая рыба», издательство «Поколение», 2011.

Грибоедов был дипломатом, Салтыков-Щедрин губернатором, а Юрий Козлов возглавляет пресс-службу Совета Федерации. У меня есть смутные подозрения, что либо в Совете Федерации работают истинные либералы и демократы, либо там никто давно не читает книг. Например, книг Козлова.

Был такой переходящий сюжетец в беллетризованных биографиях тех русских классиков, что вышли из крестьянства. На родине ставшего знаменитым земляка встречаются два его односельчанина, и один говорит второму: «Слыхал, наш-то Саня в писатели попал! Во, глянь!» — и сует книжку. «Ох ты!» — отвечает второй и крутит книжку в мозолистых руках, изредка принюхиваясь к ней. Потом, естественно, возвращает назад: не читать же.

Знаете, я почему-то членов СФ именно так себе представляю. «Слыхал, наш-то Юра, оказывается, книжки пишет!» — «Да ладно!» — «Ей-богу! Вот и портрет его на обложке!» И оба члена СФ зачарованно смотрят на портрет: похож. Может, даже читать начнут, но скоро бросят, конечно… Сложно! Или, как в этих кругах любят говорить: настолько много проблем, что не до литературы совсем, времени на чтение нет абсолютно.

Хорошо, что у них нет времени.

Вон у Екатерины Великой забот было меньше, чем у нынешних политиков, поэтому она однажды прочитала Радищева. И уехал Радищев далеко-далеко.

Юрий Козлов, при том что давно и упорно работает во властных структурах, описал в художественной прозе (далее без иронии) тоскливую и местами свинцовую мерзость нового порядка еще тогда, когда за эту тему ни Сорокин, ни Проханов, ни Пелевин толком не брались. Всех любопытствующих отсылаю к давним, отличным книжкам Козлова «Геополитический романс» и «Колодец пророков». Но, вспоминаю сейчас, читая те книги, лично я преисполнялся не только отвращением, но и здоровой человеческой злобой.

А после «Почтовой рыбы» осталась на сердце моем сплошная маята и мука.

«Почтовая рыба» — сочинение (про) смертельно уставшего от жизни человека.

В романе этом все описывается так, что на душе становится муторно: и отношения полов, и старение женщин, и слабость мужчин, и многие иные вещи. Но в плюс ко всему дано еще и объемное (в треть книги) политико-философское эссе о современности и нашем недавнем прошлом. Если Лев Толстой поместил свои наиважнейшие размышления в финал «Войны и мира», то Козлов, не церемонясь с читателем, остановил действие романа в третьей же главке, едва закрутив вполне себе криминальный сюжет, — и давай задвигать о наболевшем.

Эту часть я прочел с наибольшим интересом, залпом. Как иначе: в кои-то веки политическую изнанку описывает не просто чиновник — но замечательный русский писатель, и не просто патриот (патриотов у нас полно) — а человек, сведущий в теме.

Главный герой (как и автор) работает в госслужбе.

«Внедряемый под видом реформы хаос, — прочел я мысли этого героя в книжке, — делал в принципе невозможной какую-либо осмысленную управленческую работу. Машина скрежетала, перегревалась, выдавала неправильные решения, которые принимались к исполнению, потому что другой машины у государства не было. Почему наиболее подходящей для России объявлялась то бразильская модель управления, где всего одно министерство, то нигерийская, где министерств было несколько сотен и каждое из них разделялось на пять «племенных агентств», то ливийская, где вовсе не было никаких министерств, а «все решал народ» в лице несменяемого лидера, никто толком не понимал».

Прочел и подумал: иронизирует автор или совсем нет? Или все именно так и обстояло у нас?

Но, с другой стороны, а Грибоедов шутил в «Горе от ума»? Щедрин шутил?

«Работая в парламенте, — пишет Козлов о своем герое, — Рыбин почти физически ощущал тягучее, как латекс, и липкое, как паутина, распутье, внутри которого они длили свое существование. Форель не разбивала лед. Меч не разрубал узла противоречий. Люди государства верхов были людьми неразрешимого (и неразрешаемого) противоречия, потому что деньги для них были превыше государства. Тайные богатеи с липовыми (для быдла) декларациями о доходах, они спали подо льдом украденных денег и, должно быть, им снилась долгая счастливая жизнь на теплых островах в океане, хотя в колоде их судьбы подобная карта отсутствовала».

Мы и сами обо всем этом догадывались, но автор-то не догадывается — он знает. Это как-то особенно неприятно. Тем более что если свои знания он с фирменной козловской увлекательной монотонностью излагает 120 страниц подряд — именно столько отпущено в книге места на политические размышлизмы.

Однако какое-никакое отличие от Грибоедова и Салтыкова-Щедрина я все-таки разыскал в романе.

Вот цитата.

«Рыбин получал зарплату, ездил на персональном автомобиле, присутствовал на совещаниях, где обсуждались вопросы государственной важности, но строй его мыслей, представлений и ощущений оставался прежним.

Он ненавидел власть.

Он служил власти.

Он был одновременно жертвой и опорой режима».

Мне почему-то кажется, что про упомянутых тут классиков XIX века неверно было бы сказать, что они были жертвами режима. Но и опорой режима их тоже едва ли можно назвать.

У них, судя по всему, была возможность работать на, прошу прощения, Россию, минуя режим. То есть в той, давней России оставался для этого зазор.

А сейчас зазора почти не разглядеть — или не разглядеть вообще. По крайней мере роман Юрия Козлова оставляет именно такое ощущение.

…Да, напоминаю, в романе есть криминальный сюжет и многозначительный финал. Но увлекательный сюжет я, наверное, пересказывать не стану. Честно говоря, я его и не помню.

Почва для бороды

Лев Пирогов: «Хочу быть бедным», «АСТ-Астрель», 2011.

Читаешь и думаешь: какой неприятный человек. Какой мрачный, насупленный тип. Критик, которого можно в колбу посадить и пугать им молодых литераторов: смотрите, кто будет про вас писать, вот этот, с бородой. Он к вам даже не прикоснется — а неистребимый вкус этой колючей бороды отобьет у вас всякое желание… это… творить.

Единственное, что может слабо успокоить: Пирогов вообще-то пишет не критику. Я даже не знаю, как это называется. Быть может, он пишет философические письма. Быть может, растит бороду. Последнее даже вероятнее. Растит бороду и смотрит больными глазами.

Я как-то прочитал у Пирогова, как он идет по улице с ощущением, что все люди вокруг думают одно слово: «Лошадь». Статья была о Сорокине, но к Сорокину лошадь никакого отношения не имела, даром, что речь шла про повесть «Метель».

Так что я читаю Пирогова не для того, чтоб с ним согласиться. Мало приятного соглашаться с этим насупленным типом. Я читаю у него про всяких лошадей. И почти всегда бываю вознагражден.

Пирогов — это, конечно, розановская, вслух размышляющая обо всем традиция, на выходе с тоскливой неприязнью пережевывающая либеральный, как его, дискурс.

Фигура!

Сижу и думаю: какой неприятный человек, пренеприятнейший. Надо бы еще почитать. Еще одну статеечку, и все. Последнюю, и все.

Читаю, читаю, со зла никак от книжки не оторвусь и, знаете, против своей железной воли начинаю с ним соглашаться. Нет, с тем, что он пишет походя о литературе, я как-то редко солидарен, а вот едва автор делает шаг в сторону (а он сразу, назвав какую-нибудь писательскую фамилию, начинает уверенно шагать в сторону) — тут сразу я незаметно для себя киваю головой, как будто услышал знакомую, долгожданную музыку.

Пирогов имеет наглость говорить те самые очевидные вещи, что кажутся нынче вопиюще несусветными.

«Армию ненавидят за то, что ненавидят, деревню и деревенщиков — за подрыв онтологических устоев личности, за несовместимость с той картиной мира, на которой основывается ее идентичность. Действительно, где еще читатель Пелевина встретится с немодным, неактуальным и грубо чувствующим «народом» в таких тошнотворных количествах?»

Или.

«Замечено: стоит лишь написать что-нибудь (не спорю, прекраснодушное) про людей труда (ну, например, как хорошо на заводе работать, или как хорошо комбайном бороздить море спелой пшеницы, или спускаться в шахту, где, рискуя жизнью, на карачках, в антисанитарных условиях зарабатывать на смех детишек и ежевечерний домашний уют), как тут же набегает какая-нибудь куча людей и начинает талдычить: «Ага, ага, а почему же ты сам не работаешь на заводе, а вот бы тебя туда, а вот моему знакомому руки-ноги станком оторвало, а потом он в шахте погиб…» и т.д, и т.п., и пр.!

Даже принимая во внимание понятную страсть оппонентов уличить меня в неискренности, нельзя не заметить, что из их готовности дать отпор складывается удивительная картина — картина ненависти к труду. Труд им неприятен. Они с ним явно что-то не поделили. Их бесит сама мысль, что где-то можно сидеть и прекраснодушничать по поводу алкоголиков-комбайнеров, тогда как они тут действительно трудятся в своих банках и рекламных агентствах! И, между прочим, делают все, чтобы ужас шахты (слесарного цеха, пшеничного поля, далее по списку) не повторился!»

Или вот еще.

«Исчерпываемость души. У тех, кто ее не чувствует, обычно хватает храбрости (неосведомленности), чтобы становиться революционерами, гениями, дарить себя человечеству и затевать войны. Кто чувствует — у тех хватает сил молиться за первых. Но большинство живут просто так, посередине».

Пирогов, видимо, живет с какого-то там своего, третьего краю. И подает оттуда свой неприятный голос.

Захар Прилепин, «Новая газета» - 07.08.2011

Купить книги:

               

 

Соратники и друзья
Сергей ШаргуновНовая газета в Нижнем Новгороде Нижегородская люстрация

На правах рекламы:

Шампунь тианде от облысения отзывы о космецевтике пишите здесь.