Интересная штука – человеческая биография. Как выясняется, ее можно описывать бесконечно, и все равно, одно и то же, казалось бы, русло всякий раз обнаруживает новые повороты, а в нашем случае лучше сказать – загибы.

Про жизнь Есенина можно сочинять (и уже сочинили) исследования прямо противоположного толка. В одном он проживет жизнь златоголового агнца, которого все время несет рок событий, отрывая от жен и детей, тихих гаваней и рязанских полей, а в финале поэт погибает от рук злодея. В другом исследовании рано опустившийся алкоголик опускается с каждым годом все ниже, бежит сломя голову от тихих гаваней и рязанских полей в психбольницы и спецлечебницы… но финал ему уже уготован: он себя убьет. Можно, конечно, смешать два этих напитка по вкусу, но похмелье все равно будет неприятное.

Труднее всего быть беспристрастным и не описывать того Есенина, которого себе уже сам давно придумал, а теперь раскрашиваешь. И уж тем более не сводить про помощи поэта свои личные счеты с веком, другими поэтами и отдельными национальностями – скажем, с русской или с какой-нибудь там… не совсем русской. Лучше всего быть холодным, как криминалист, и просто сопоставлять десятки свидетельств, ничего по возможности не додумывая.

Алла Марченко, напротив, написала книгу страстную и даже, в хорошем смысле, вдохновенную. Результат, хоть и местами спорный, в целом любопытный.

Интересней всего у нее получается про Есенина и его женщин. Здесь Марченко, что называется, ломает стереотипы.

Анна Изряднова – мать первого ребенка поэта – традиционно воспринималась как девушка, в целом, хорошая, но все-таки простая и незатейливая. Марченко уверенно рисует другой образ: самоотверженной, сильной, умной, с характером, женщины – по итогам есенинской жизни, так вообще, едва ли не самой лучшей его спутницы.

Зинаида Райх, мать двух есенинских детей и будущая жена режиссера Мейерхольда, предстает в роли секс-бомбы (Марченко так и пишет) – чье эротическое очарование сносило мужские головы; заодно приводится дурного качества, зато малоизвестный слух, как, уже после смерти Есенина, постаревший Мейерхольд, бывший не в состоянии справиться с чувственной Зинаидой, позволял ей развлекаться с молодыми любовниками в его присутствии. Вот как, вот как.

Вообще сексуальности даже не самого Есенина, а его подруг уделено особенное внимание. Айседора Дункан вообще именуется блудницей. И именно попытка понять, что такое Айседора и как она завладела Есениным, толкает последнюю его жену, внучку Льва Николаевича – Софью Толстую, – на роман с поэтом.

Толстой достается больше всего – упоминаются и «мохнатые ноги» Софьи, которые Есенин однажды обнажил перед гостями, и ее якобы необычайная развратность (у Толстой было два, много старше ее, мужа до Есенина – один, к тому же, сифилитик, а потом еще Пильняк в качестве любовника – в общем, по нашим временам, сущая ерунда), и еще отдельно достается теще, которая хотела срочно прописать Есенина, чтоб Толстых не уплотнили в их московской квартире.

Не знаю, может, Алле Марченко что-то плохое сделали Толстые, но некая заданность тут все-таки чувствуется. «Софья Андреевна, – пишет Марченко, – была, может быть, и не совсем глупа, но недостаток ума усугублялся поразительной черствостью, я бы даже сказала душевной бездарностью». Сильно-с. Однако даже приводимые в книге цитаты из писем Толстой и тем более общеизвестные факты ее биографии рисуют несколько иную картину: вполне вменяемая женщина, она прожила после смерти Есенина в целом нешумную жизнь, и памяти мужа, с которым гуляла-бедовала чуть больше месяца, была очень преданна, и сделала много для возвращения его полного поэтического наследия.

Не менее жестко проходится Марченко по Галине Бениславской – женщине, согласно общеутвержденному нынче мнению, преданной Есенину маниакально – занимавшейся его делами даже тогда, когда он уходил от нее к другим любовницам и прямо объявлял об этом, а в итоге покончившей жизнь самоубийством на его могиле. Марченко предлагает другую версию: Бениславская была девушкой глубоко расчетливой, в период отношений с Есениным сама «завела» двух любовников (что, в общем, отражается в ее дневнике) – мало того, одним из них был сын Льва Троцкого – Лев Седов. Переходя в натуральную беллетристику, Марченко даже описывает историю знакомства Седова и Бениславской. И идет дальше, предполагая, что поводом для самоубийства Бениславской стала не только смерть Есенина, но и женитьба Льва Седова.

В общем, жуткие страсти творятся в этой книге. Даром, что подход Марченко все равно и тут отдает некоторым морализаторством. И весь-то расчет Бениславской был в том, что, дождавшись, когда Есенин расстался с предыдущими женами и остался один (серьезная часть представительниц слабого пола на этом обстоятельстве не заморачиваются, если есть цель), она целенаправленно стала посещать его выступления, занимая всегда одно и то же место: чтоб обратил внимание. Он и обратил.

Что до любовников, то появились они тогда, когда Есенин вымотал все нервы своей подруге, в том числе и признаниями, что она ему совсем не дорога как женщина. «Я должна быть верной ему? Зачем? Чего ради беречь себя? Так, чтобы это льстило ему?» – резонно вопрошает Бениславская в своем дневнике.

Касательно же конкретного Льва Седова, то тут вообщескорей, имеет место допущение – хоть сколько-нибудь убедительных доказательств, что у Бениславской действительно был роман с сыном Троцкого, пока не имеется. Хотя читать про все это, сами понимаете, ужасно интересно – что поделать, человек слаб. Очень много накопано и верно сопоставлено по датам касательно юношеского увлечения Есенина – Анны Сардановской, и любви следующей – помещицы Анны Кашиной, из которых затем поэт «вылепил» свою Анну Снегину.

К истории реальных есенинских подруг подцепили историю взаимоотношений Есенина и Ахматовой – которых, строго говоря, вообще не было – они пару раз виделись и друг другу, в общем, не понравились. Но в силу того, что Марченко уже написала книгу об Ахматовой и ее биографию знает досконально, она, судя по всему, приняла решение все тонкие нити, еле-еле связующие поэтов, скрутить хоть в какой-то узелок. И скрутила.

Отдельный разбор полетов устроила Марченко Анатолию Мариенгофу – он хоть и не жена, но тоже близкий Есенину человек, поэтому его треплют не меньше Толстой и Бениславской. У Марченко Мариенгоф, прямо скажем, нехороший тип. Едва он появляется в есенинской жизни, Марченко сразу ловит его за якобы лживый язык. В своих воспоминаниях Мариенгоф так описывает первую встречу с Есениным в августе 1918-го: «Передо мной стоял паренек в светлой, синей поддевке. Под ней белая шелковая рубашка. Волосы волнистые, желтые, с золотым отблеском». Марченко тут же осаживает Мариенгофа, говоря, что он «…явно не помнит, как в день шапочного знакомства был одет Есенин, поэтому и наряжает его в светлую… синюю поддевочку, упоминаемую многими мемуаристами дореволюционной поры».

Ах, какой лгун, да? Беда в том, что тридцатью страницами позже сама же Марченко, рассказывая про встречу Есенина с большевиком Устиновым осенью 1918-го, описывает, как Устинова смутил нелепый вид поэта: «…поддевка, сапоги бутылочками, серенький длинный шарф». Мелочь, но предвзятость Марченко сразу же видна за километр: ловила за язык Мариенгофа, а поймала саму себя.

Дальше, в виду того, что других «поддевочек» Мариенгоф для Марченко не оставил в своих мемуарах, она просто домысливает ситуации на свой вкус. Вот коварные Шершеневич и Мариенгоф втягивают Есенина в имажинистскую авантюру: «Есенин оторопел, но они наседали, а он то вяло соглашался: да, хорошо бы, но…» Вот злодейский Мариенгоф продолжает свою коварную работу, втирая Есенину: «…завязывай, мол, со своим крестьянским обозом. Дело надо делать. Дело и деньги. У тебя-де книжица вышла, не сегодня-завтра вторая выскочит, за ней третья. А папиросы купить не на что. Разуй глаза, присмотрись». Есенин в ответ, пишет Марченко, «набычился». При следующем подходе ушлого Мариенгофа Есенина «чуть не стошнило».

И так далее, и тому подобное.

Все бы ничего, но вообще тут перед нами чистая «литература»: нет никаких свидетельств про то, что Есенин так уж «бычился» и «тошнился» при виде Мариенгофа с Шершеневичем, и то «торопел», то «вяло соглашался», как девушка, которую сутенеры заманивают в фиктивное модельное агентство, – это просто Алле Марченко хочется представить картину подобным образом.

Вообще в отношениях Есенина и имажинистов имеет место своеобразная аберрация восприятия: мы ж Есенина видим уже в качестве классика, иконы и всероссийской любови, а имажинистов зачастую вообще не можем разглядеть. Но стоит напомнить, что к моменту их встречи никакой всероссийской славы у Есенина не имелось в багаже: автор пары книжек, которые толком не раскупались, – он, по большому счету, к 1919 году был не многим известней Мариенгофа, а с Шершеневичем, шумно начинавшим еще с эгофутуристами, находился едва ли не на равных по уровню поэтического веса.

Не салонной петербуржской, а именно всероссийской славы Есенин стремительно достиг именно в имажинистской развеселой компании, чем, спору нет, был более чем доволен.

А по поводу конкретных претензий Аллы Марченко надо пояснить, что сам имажинизм в России придумал никак не Есенин, а Мариенгоф, что общеизвестно, и нечего по этому поводу так злорадствовать: Анатолий Борисович вовсе не пытался перетянуть одеяло на себя, а констатировал факт. «Ключи Марии» никак не являются теоретической имажинисткой работой, что тоже ни для кого не секрет, и когда Мариенгоф об этом заявляет, он опять же говорит чистую правду. В ссоре Есенина и Мариенгофа действительно более всего виновата Катя Есенина, которая влезла в финансовые отношения ближайших друзей, ничего там толком не понимая, о чем, опять же, пишет в своих дневниках Бениславская; но так как Бениславская тоже «плохая», то ей Алла Марченко не доверяет.

Еще грустнее дело обстоит, когда Марченко касается не личной жизни Есенина, а его творчества. В рассматриваемой книге, увлекательной, достаточно цельной и совсем неглупой, есть одна прямо-таки чудовищная глава – где Марченко доказывает, что в поэме «Пугачев» Есенин под видом Пугачева описывал… Колчака. И еще немного Гумилева.

Колчак, конечно, фигура симпатичная, его актер Хабенский в кино играл, а Пугачев не столь выигрышно выглядит, но, господи, как же несчастны в этом смысле советские сочинители. Никому же в голову не придет написать, что, описывая Петра в «Полтаве», Пушкин на самом деле описывал Пугачева. А описывая Пугачева в «Капитанской дочке», имел в виду Александра Невского и немного Рылеева. А в случае с Есениным – крути, как хочешь. Авторы самой известной биографии Есенина – Станислав и Сергей Куняевы – уже выдвигали версию, что под Пугачевым поэт прятал Махно и Антонова. Тут сомнения тоже есть, но хоть какие-то зацепки находятся. А Колчак… да…

Короче, надо быстрее закрыть эту тему и ответственно заявить, что Есенин, описывая Пугачева – описывал Емельяна Ивановича Пугачева, вождя крестьянской войны, который, естественно говорит стихами и с есенинскими интонациями (ну, не с маяковскими же), но так у поэтов положено испокон веков, начиная с Гомера. Верьте им на слово, пожалуйста.

Вот где марченко верит на слово Есенину – так это в случае его самоубийства. смерти Есенина посвящены первая и предпоследние главы книги – и это сделано с умом, и даже с тактом, в общем, алле марченко не всегда свойственным. Психологическая картина последней ночи есенина – донельзя убедительная, болезненно точная; да и претензии марченко к Владимиру Эрлиху, сбежавшему с предсмертным стихом поэта пьянствовать к молодым товарищам, более чем обоснованны. они там, как выяснилось, рассказывали друг другу про есенина анекдоты… пока он веревку цеплял к трубе парового отопления.

Напоследок, помимо благодарности за прочитанную книгу, у меня есть к алле марченко всего лишь один личный вопрос: как так получилось, что последний абзац на с. 313 в вашем сочинении является по смыслу полностью идентичным фрагменту на с. 338 в моей книге «Леонид Леонов» («Молодая гвардия», 2010)? даже не знаю, что подумать.

Захар Прилепин, "Книжное обозрение" - #10 (2334)

Купить книги:

               

 

Соратники и друзья
Сергей ШаргуновНовая газета в Нижнем Новгороде Нижегородская люстрация

На правах рекламы:

картон для паспарту