Мне было уже за двадцать, когда за обедом я вдруг спросил всерьез:

- Дед, а ты немецких офицеров видел?

- Да я их убивал, - ответил дед спокойно и просто - и то ли откусил хлеба, то ли огурец посолил - и, сразу забыв о моем вопросе, начал за что-то отчитывать бабушку. Она норовисто отругивалась.

В течение почти трети века, пока дед был жив, я то так, то эдак расспрашивал его о войне - тут вполне ожидается ироничная подсказка, что рассказы об одном и том же, рассказанные в разное время, существенно различались, - но нет, все иначе. Рассказы были цельны, последовательны и, судя по всему, очень правдивы - дед вообще был человек простой, начисто лишенный фантазии, и врать не умел совершенно. Просто я их всегда слышал по-другому.

В детстве очень нравилась история про самолет. Дед, что твой Теркин, действительно подбил самолет, даром, что не из винтовки.

Мы укладывались с братом спать, нам было лет по семь, и дед наш Николай Егорыч заглядывал к нам, садился на разложенный диван, цепкими руками плотника хватал в шутку нас за пятки, мы хохотали.

О войне он рассказывал сам, почти ежевечерне, просить его не приходилось. Дедовские рассказы подсвечивались недавно просмотренными фильмами к очередному юбилею Победы. Все выходило очень красочно.

Самолет он подбил после ранения в руку, году уже в 44-м, кажется. Подлечился, и главврач предложил деду пока остаться при госпитале - нужно было кому-то нести дежурство на крыше: там, как я понял, стояли две установки из счетверенных пулеметных стволов. Госпиталь тоже бомбили, он был недалеко от линии фронта.

В очередную бомбежку они и задолбили самолет, как раз пошедший на очередное снижение, раскрывавший свое поганое, полное бомб, пузо. Вражина рухнул в нескольких километрах от госпиталя.

Тут же, конечно, в госпиталь пришел запрос, что за меткий парень тут объявился. Известно кто: Николай Егорыч, мой дед по материнской линии, 1923 года рождения, - первый военный призыв, поколение, которое проредили в Отечественную больше всех. Им предстояло пройти почти все четыре года - и это мало кому удалось...

Только когда мне было за 25, я вдруг заметил, что дед часто вспоминает не столько войну, сколько, как его туда везли. Он ни в коей мере не обладал литературным языком, не прочел за всю жизнь ни одной книги, единственным украшением его речи было изредка и по делу вставляемое "ет-т-тить твою мать!", однако именно эта бесхитростность его речи помогла мне кожей прочувствовать ощущение грядущего ужаса, надвигающегося когда-то на 18-летнего мальчика, извлеченного из родительского дома в деревне Казинка.

Как-то само собою все это нарисовалось в моей голове: учебка, жестокая нервозность начальства (немец прет по всем фронтам!), глупое ожидание, что, может, война кончится, - но война все ближе и все ужаснее.

Он стал пулеметчиком, получил свой, 600 выстрелов в минуту, пулемет "максим", 20 кг весом - и это без станка, обязательной (спасающей от перегрева) воды и патронов. Без патронов все это богатство весило уже 65 кг, больше самого деда, он был 1,65 ростом и весил, может, 50 кг. А были еще и патроны - по тысяче в каждой ленте.

После учебки его подразделение оказалось под Сталин-градом. И тут в бесхитростных рассказах деда концентрация ужаса достигала апофеоза: какой-то полустанок, оттуда неведомо куда потащилось подразделение, и то ли поздняя осень вокруг, то ли ранняя зима, мерзлотная ледяная грязь, по которой шли, шли, шли...

Попали под бомбежку, всех за час разнесли и перебили. Деда контузило.

Вернулся в строй после контузии.

У деда за войну погибло семь вторых номеров. Второй номер - это который пулеметную ленту подает пулеметчику.

Дед об этом говорил безо всякой аффектации - как про косьбу.

- Один раз из лесу снайпер - щщщёлк! - по нам, и второй номер мне - тук! - на плечо. Я плечом повел: вижу - всё, готов. Пулемет развернул и засек снайпера. Дал несколько очередей, и...

Он недоговаривал обычно - не знал, что после союза "и" надо говорить. Или знал, но у него природного вкуса хватало на этом остановиться?

В другой раз снаряд попал в голову второму номеру, и голова улетела вместе со снарядом. Остался человек без головы рядом с дедом. Такое бывает, я слышал.

Имен вторых номеров дед не помнил, ни одного.

Несколько раз в мгновение погибал весь расчет: кроме вторых номеров был еще и расчет - те самые солдатики, что носили все это пулеметное хозяйство, пока дед тащил хоть по грязи, хоть по снегу свой "максим".

Однажды, когда форсировали Днепр, снаряд угодил прямо в плот, на котором плыл дед со товарищи. Все погибли, пулемет утонул - а он выплыл, один, целый. Дед, надо сказать, плавать не умел, не научился - в деревне не было водоема.

- Как же ты выплыл? - подначивала бабушка. - Не тонулось?

Дед не умел ни шутить, ни отшучиваться, а слов у него, чтоб передать, что там творилось в воде, не хватало. Он только качал головой - даже не сокрушенно, а так, просто качал, задумавшись.

Вода кровавая кипела вокруг, он пошел ко дну, потом его неведомо как опять вынесло наверх, барахтался, захлебывался, сходил с ума, потом зацепился за какие-то доски, на них и выплыл сквозь ад - далеко не первый ад за ту войну и далеко не последний.

- Случалось, идем в атаку, немец встретит хорошим огнем, всех положат... и обратно нас возвращается трое, ото всего взвода... - рассказывал дед, снова так, как будто все пошли на покос, а остальные куда-то пропали, и вот они втроем вернулись.

Один раз, после того как очередной дедовский взвод растрепали в пух и прах возле очередной высотки, дед вернулся на позиции с пулеметом, но без станка. Потерял в аду.

Куда делся расчет, деда не спросили, - понятно куда, а вот за станок вызвали в спецотдел, и там какой-то тип орал на деда, что отправит его под трибунал за эту железяку. Понятное, впрочем, дело - запчастей не напасешься, если их на поле боя оставлять. Я без иронии говорю.

В советской школе, когда нам задали написать сочинение о том, как воевали наши деды, я взял и описал этот случай. Мама моя прочла и говорит: а ты допиши, что он после этого разноса пошел на поле боя и оттуда эту железку приволок. Я и дописал, хотя действительности это не соответствовало. Учительница все равно как-то скептически оценила нашу окопную правду. Что она понимала вообще...

- Дед, как же тебя не убили? - спрашивал я, любопытный подросток.

- А я не ленился никогда. Ни разу за всю войну, - отвечал он очень серьезно и начинал, как мне казалось в детстве, рассказывать о каких-то совсем неважных вещах: - Если в атаке взвод ложится - иные падут плашмя и лежат как мешки, а я сразу доставал лопатку, окапывался, потом выкачу "максим", и... - тут он изображал несколько раз изуродованными на пилораме большими пальцами, как нажимал на гашетку, - та-та-та...

- Или если мороз или сырость - промокнем, промерзнем, - я всегда при первой возможности портянки высушу, сапоги высушу... Это строго! Потому что и больной - не солдат... И пьяный - не солдат... Лениться нельзя.

Слушая это, я немножко подергивал плечами: нет бы дед рассказал, как он ловко кидал гранаты и как метко стрелял. (А он метко стрелял и даже отпуск за это получил однажды.) Но ему все это казалось менее важным.

И я потом понял, что он был прав. Но это потом, потом.

Насмотревшись фильмов, я все спрашивал: а остались ли у деда друзья после войны. Дед отвечал просто, что когда после ранений возвращался в свою роту - состав был, кроме 2?-?3 человек, иным. Все остальные погибли.

Он почему-то вспоминал только одного солдатика - которому оторвало по колено ногу, и дед его вынес из-под обстрела, после чего добрый час по какому-то болотистому лесу тащил его до, не знаю, санчасти, что ли.

После войны, когда я уже родился, дед вдруг как-то захотел разыскать того солдатика, запросы какие-то посылал. Никто не откликнулся.

На войне дед еще успел побывать в составе десантной разведывательной группы - и три или четыре раза побывал за линией фронта, с разведкой, уже без пулемета. А потом исхитрился и закосил месяца на три в какое-то, подальше от передовой, чуть ли не хозяйственное подразделение.

Из чего я еще в юности заключил, что война есть война: и там тоже есть всякая жизнь. И люди на войне не только бегут в атаку с криком "ура!" - но и многому иному место находят...

Но потом деда снова вернули на передовую, вместе с пулеметом. Он участвовал во взятии Будапешта - одном из самых кромешных побоищ Второй мировой, получил за это очередную медаль.

Победу встретил в Венгрии, что, впрочем, завершения войны для него вовсе не означало. Отчего-то дед пробыл в действующей армии аж до 1947 года и последующие полтора года провел на Западной Украине.

К немцам дед, надо сказать, отчего-то относился равнодушно, но вот "бандеровец" у него всегда было слово ругательным. Однако ж о том, что творилось на Украине, дед как-то не говорил. Будто брезговал... Или их попросили еще тогда, в 1947-м, на этот счет помалкивать?

Что ж я не спросил-то, дуралей.

Когда дед вернулся домой, родная мать его не узнала. Он писать не умел, поэтому писем всю войну не писал. И ему не писали, родители тоже грамоте были не обучены. Попросить, что ли, было некого?

К тому же на деда за семь лет пришло две похоронки. После первой похоронки (когда его контузили) кто-то спустя год передал весточку, что вроде жив. А после второй - никаких вестей так и не пришло. Удивительные люди - русское крестьянство, какие-то другие смыслы они вкладывали в слово "жалость", в слово "материнство", в слово "судьба". И в слово "война" тоже.

Но вот какой факт: их, Нисифоровых, было четыре брата, мой дед - второй по старшинству. Все четверо воевали. Младшие - хоть один в 44-м, другой в 45-м были призваны, - но и те успели пороху понюхать.

И все четверо вернулись живые, на двух ногах и о двух руках.

И наплодили детей - каждый не меньше трех, и прожили все по 80 лет с гаком.

А вот невоевавшие их дети оказались послабее породой - если не все, то почти все повымерли да спились.

Но это о другом разговор, наверное.

З. ПРИЛЕПИН, "Известия" - 07.05.10

Купить книги:

               

 

Соратники и друзья
Сергей ШаргуновНовая газета в Нижнем Новгороде Нижегородская люстрация

На правах рекламы: