Спрашиваю у маленького сына:

- А если чудовище нападёт на маму – будешь с ним сражаться?

- Буду, - отвечает мрачно, секунду думает и добавляет, - Но лучше бы этого не было.

Очень русский ответ.

Наверное, революция нужна, но лучшее бы её не было.

Несколько раз я присутствовал на родах жены, и помню эту невыносимую фразу: "Тужься на боль!"

Когда происходят схватки – хочется затаиться, насколько возможно расслабиться, спрятаться от боли. А врач заставляет тужиться на боль, на схватку, на ужас. Чтоб ребёнок родился.

Но кто здесь, сейчас, сегодня будет надрываться, кому это нужно - идти на прямую и раскрытую настежь боль.

Ничего не знаю про Европу, ничего о ней не могу понять, а вот Россия – это бесконечная смена варианта "лучше бы этого не было" и варианта "тужься на боль".

Грозный Иван, Грозный Петр – тужься на боль. Индустриализация и коллективизация – тужься на боль. О великой войне, приходящей раз в столетие, я даже не говорю.

"Лучше бы этого не было" - столь же частое состояние. Борис Годунов, Николай Второй, Брежнев Леонид – всё из этой истории.

А потом пришло чудище и съело маму.

Вот и сегодня хочется сказать так: мама, ты давно и непоправимо беременна, аборта не будет, не надейся, тужься на боль.

Тебе отвечают: нет, я не беременна, я просто так выгляжу, от кого я, в конце концов, могла зачать?

Может даже начать обзываться. Скажет о бесноватом фюрере, о сумасшедшем шахматисте, о закомплексованных подростках.

Откуда нам знать, отчего ты беременна. Но иди и взгляни на себя в зеркало, уже пора тебе, уже пора. Ничего не рассосётся.

В России так заведено, что здесь революцию может предвещать всё, что угодно. Сама природа ее предвещает.

Какие упоительные споры до сегодняшнего дня происходят: одни говорят, что Россия начала XX века была замечательной, мощно развивающейся страной. Константинополь хотели завоевать. Кулинарная книга Елены Молоховец была в каждом доме. Купцы, Нижегородская Ярмарка, 300-летие Романовых. Хлебом кормили Америку. Прорыв Брусилова, наконец.

Другие – что Россия была постылой вкривь и вкось распаханной африкой, чудовищной дырой с корявыми мужиками. Хлеба не хватало самим. Японскую войну проиграли. Средняя продолжительность жизни была 32 года. Царя ненавидела в первую очередь интеллигенция. "Кто начал царствовать Ходынкой, тот кончит встав на эшафот", - мечтал Бальмонт.

Я к тому, что обе точки зрения верны. И обе свидетельствовали о том, что революция неизбежна.

Первая точка зрения означает то, что в России был переизбыток сил, перехлёст странной, тяжёлой, не всегда объяснимой внутренней мощи. Лбом, руками и ногами в живот упирался неведомый плод. Возможно, это был Грядущий Хам о котором писал Мережковский, - ну и что с того? Кого зачали, того и придётся рожать.

"Но тех, кто меня уничтожит, встречаю приветственным гимном", - клялся Валерий Брюсов.

Встречайте, Валерий Яковлевич. Обязательно уничтожит.

А всё ведь, вроде, было хорошо. И помянутый Брюсов слыл властителем дум, двигателем (одним из) литературного процесса, и женщины его любили, и всё такое прочее. Какие ещё, к черту, гунны и гимны; а вот подай ему кого-нибудь, кто его уничтожит и всё тут.

При всей внешней, и навязчивой благости всем было как-то неизъяснимо тошно. Футуристам тошно, символистам тошно, Розанову мучительно тошно, Андрееву невыносимо тошно, царю тошно, мужику тошно, и даже, кажется, попу немного противно.

Помните, как у Хармса: "Театр закрывается, нас всех тошнит"?

Тот театр не мог не закрыться.

Это сейчас всякие чудаки рассматривают фотографии начала века и радуются: ах, как всё выглядело замечательно, смотрите, как люди на вокзале поезд радостно встречают, и сам поезд красивый, и жандарм усатый, а какие крестьяне степенные, какие лица у них красивые – порода, одно слово.

На фотографиях не видно, что на самом деле всех тошнило. Для этого надо книжки того времени читать. Купцы вкладывались в революцию отчего? Им тоже было тошно. К горлу подступало.

«Жизнь Клима Самгина», наверняка, не все читали, но фильм видели многие, он вполне адекватен книге. Заметили, что было в атмосфере того времени самым главным? Какая-то непобедимая, мучительная брезгливость всех героев, и в первую очередь самого Самгина. Все как будто боятся прикоснуться к чему-то омерзительному, все как будто потерялись, или не успели куда-то.

Всё стало в те времена какое-то прозрачное, истончённое, надрывающееся, на последнем вздохе.

Бунин, который всем существом ненавидел революцию, в 1913 году пишет рассказ "Последний день", в 1916-ом ещё два рассказа – "Последняя осень" и "Последняя зима". Всё у него последнее, заканчивающееся, исходящее.

Перечитайте эти рассказы, и сразу забудете про все фотографии и кулинарные книги. Высокая, как звезда, тоска там, сердце разрывается от неё.

В "Последнем дне" продавший имение помещик Воейков велит дворне удавить пятерых собак. Новый хозяин, мещанин Ростовцев приезжает вечером и видит в лунном свете висящих собак.

В "Последней осени" крестьянин Петр Архипыч, у которого сын воюет, говорит дерзко:

"- Вы, барин <…> вы нам уж откровенно скажите, какая ваша задача: чтобы нас всех перебить, а скотину порезать да в окопах стравить?

- Петр Архипыч, как тебе не стыдно? Ведь ты человек умный!

- Умный! - сказал он, несколько смутившись, и вдруг опять сдвинул брови и поднял тон:

- Вам хорошо говорить. А у меня вот сын два месяца ни одного письма. Где он теперь, что он теперь? Мертвое тело? А потом, как перебьют всех, вы что же будете делать? Приедете, конечно, к царю и скажете: "Погляди, государь, где твоя держава теперь? Нету тебе ничего, все чисто, одно гладкое поле!"

А в "Последней весне" крестьянин Тихон Ильич будто отвечает Петру Архипычу:

"Все пустое. Нехай воюют. Спокон веку воевали и опять будут воевать. И ученье это ни к чему. А вот помереть великим постом, особливо на страстной, либо всего лучше в Светлый день - вот это, господа, не всякому бог дает такую радость..."

Ну, как тут не случится революции, когда такая тоска. Последняя осень, последняя зима, последний день – вот-вот что-то произойдет, родится кто-то чудный и страшный.

Весело тогда было нескольким людям. Весело было Распутину, но его утопили. Весело было Гумилёву, и поэтому он уехал на войну. На войне он был так счастлив, что его обязательно должны были убить. Случайно не убили.

В общем, мы сами не заметили, как первая, благостная, точка зрения на предреволюционную Россию перетекла у нас во вторую, противоположную. Потому что зачастую они не разделимы, как ни странно. Амбивалентность русского характера известна. Русский человек праведник и грешник, искатель последней свободы и непоправимый раб. Ну и так далее, что я тут буду перечислять?

Русская история также амбивалентна как русский характер. Великая Россия в ту же минуту Россия ничтожная. Во времена самых больших свобод всюду плодятся стада рабов, и самые известные люди страны в эти дни – тотальные рабы. Во времена мучительных несвобод на виду удивительно свободные люди, и они, их слова и жесты, определяют в итоге эпоху.

Но одно дело, когда противоположные смыслы ещё можно различить, а другое – когда они наползают друг на друга, проникают друг в друга и становятся не двумя противоположностями, а одним и тем же.

Вот современная Россия, какая она?

Застой у нас уже есть. Диктатура уже есть. Свобода при этом тоже есть. Мир есть. Война есть.

Но можно каждый названный признак заменить на противоположный, и ничего не изменится.

Застоя у нас нет. Диктатуры нет. Свободы нет. Мира нет. Войны нет.

Есть сильный президент, и он же - слабый президент. Есть расцвет культуры, и сотни поэтов (большинство из которых отчего-то пишут исключительно верлибры) говорят о поэтическом буме и есть упадок культуры, и вакансия главного поэта пуста. Есть всё более и более сытно живущее население, которое, тем не менее, постоянно ощущает себя если не голодным, но, как минимум, постоянно находящимся на грани катастрофы. Это, кстати, в помянутых рассказах Бунина тоже есть. Он там ходит по дворам, от мужика к бабе и всем говорит: вон вы как разжились, вон кур едите, вон рожи какие у вас. А корявые крестьяне ему отвечают: иди, барин, иди себе.

Так и мы живём. Настолько противно уже, что больно.

Но никто не станет тужиться на боль.

Случится иначе. Забудется беременная, встанет неожиданно и резко, или схватит большое ведро, тяжелый куль, или напугает её кто-то, пьяный и неумный, или злой, и тут-то сразу выпадет плод. Вывалится с мокрым всхлипом. Переношенный, на черной пуповине, весь в слизи. И завопит.

Купить книги:

               

 

Соратники и друзья
Сергей ШаргуновНовая газета в Нижнем Новгороде Нижегородская люстрация

На правах рекламы:

www.hirudomed.ru